, гость


Если вы на сайте впервые, то вы можете зарегистрироваться!

Вы забыли пароль?
Ресурсы портала
Кузнечное венчание
Наши опросы
Как и любой другой регион на планете.
Край тружеников.
Бандитские трущобы.
Очень самобытный регион.
Задворки Украины.
Российская часть украинских территорий.
А что это?
Выскажусь на форуме.
Метки и теги
Читайте также

XML error in File: http://news.donbass.name/rss.xml

XML error: Undeclared entity error at line 12
{inform_sila_news}{inform_club}
Архив
Ноябрь 2017 (8)
Октябрь 2017 (36)
Сентябрь 2017 (65)
Август 2017 (43)
Июль 2017 (35)
Июнь 2017 (40)


Все новости за 2014 год
 
20

В тот же день - это было в среду - Ромашов получил короткую официальную записку:
   "Суд общества офицеров N-ского пехотного полка  приглашает  подпоручика Ромашова явиться к шести часам в зал офицерского  собрания.  Форма  одежды обыкновенная.
   Председатель суда подполковник Мигунов".


Ромашов не мог удержаться от  невольной  грустной  улыбки:  эта  "форма одежды обыкновенная" - мундир с погонами и цветным  кушаком  -  надевается именно в самых  необыкновенных случаях: "на суде, при публичных выговорах и во время всяких неприятных явок по начальству.
К шести часам он пришел в собрание и приказал вестовому доложить о себе председателю суда. Его попросили подождать. Он сел в столовой у  открытого окна, взял газету и стал читать ее, не понимая слов, без всякого интереса, механически пробегая глазами буквы.  Трое  офицеров,  бывших  в  столовой, поздоровались с ним сухо и заговорили между собой вполголоса, так, чтоб он не слышал. Только один подпоручик Михин долго и крепко, с мокрыми глазами, жал ему руку, но ничего не сказал, покраснел, торопливо и неловко оделся и ушел.
Вскоре в столовую через буфет вышел Николаев. Он был бледен,  веки  его глаз потемнели, левая щека все время судорожно дергалась, а над  вей  ниже виска синело большое пухлое пятно.  Ромашов  ярко  и  мучительно  вспомнил вчерашнюю  драку  и,  весь  сгорбившись,  сморщив  лицо,   чувствуя   себя расплюснутым невыносимой тяжестью этих позорных воспоминаний, спрятался за газету и даже плотно зажмурил глаза.
Он слышал, как Николаев  спросил  в  буфете  рюмку  коньяку  и  как  он прощался с кем-то. Потом почувствовал мимо себя шаги  Николаева.  Хлопнула на блоке дверь. И вдруг через несколько секунд  он  услышал  со  двора  за своей спиной осторожный шепот:
   - Не оглядывайтесь назад! Сидите спокойно. Слушайте.
Это говорил Николаев. Газета задрожала в руках Ромашова.
   - Я, собственно, не имею права разговаривать с вами.  Но  к  черту  эти французские тонкости. Что случилось, того не поправишь. Но я вас  все-таки считаю человеком порядочным. Прошу вас, слышите ли, я прошу вас: ни  слова о жене и об анонимных письмах. Вы меня поняли?
Ромашов, закрываясь газетой от  товарищей,  медленно  наклонил  голову. Песок захрустел на дворе под ногами.  Только  спустя  пять  минут  Ромашов обернулся и поглядел на двор. Николаева уже не было.
   -  Ваше  благородие,  -  вырос  вдруг  перед   ним   вестовой,   -   их высокоблагородие просят вас пожаловать.
В зале, вдоль дальней узкой стены, были составлены несколько  ломберных столов и покрыты зеленым сукном.  За  ними  помещались  судьи,  спинами  к окнам;  от  этого  их  лица  были  темными.  Посредине  в   кресле   сидел председатель - подполковник Мигунов, толстый, надменный человек, без  шеи, с поднятыми вверх круглыми плечами; по  бокам  от  него  -  подполковники: Рафальский и Лех, дальше с правой стороны - капитаны Осадчий и Петерсон, а с левой - капитан Дювернуа и штабс-капитан Дорошенко,  полковой  казначей. Стол был совершенно  пуст,  только  перед  Дорошенкой,  делопроизводителем суда, лежала стопочка бумаги. В  большой  пустой  зале  было  прохладно  и темновато, несмотря на то, что на дворе стоял жаркий, сияющий день.  Пахло старым деревом, плесенью и ветхой мебельной обивкой.
Председатель положил обе большие белые, полные руки ладонями  вверх  на сукно стола и, разглядывая их поочередно, начал деревянным тоном:
   -  Подпоручик  Ромашов,   суд   общества   офицеров,   собравшийся   по распоряжению  командира  полка,  должен   выяснить   обстоятельства   того печального и недопустимого в  офицерском  обществе  столкновения,  которое имело место вчера между вами и поручиком Николаевым. Прошу вас  рассказать об этом со всевозможными подробностями.
Ромашов стоял перед нами, опустив руки вниз и теребя околыш  шапки.  Он чувствовал себя таким затравленным, неловким и растерянным, как  бывало  с ним только  в   ученические  годы  на  экзаменах,  когда  он  проваливался. Обрывающимся голосом, запутанными и несвязными фразами, постоянно  мыча  и прибавляя нелепые междометия, он стал давать показание.  В  то  же  время, переводя глаза с одного из судей  на  другого,  он  мысленно  оценивал  их отношения к нему: "Мигунов - равнодушен, он точно каменный, но ему  льстит непривычная роль главного судьи и та страшная  власть  и  ответственность, которые сопряжены с нею. Подполковник Врем глядит жалостными  и  какими-то женскими глазами, - ах, мой милый Брем, помнишь ли ты, как я брал  у  тебя десять рублей взаймы? Старый Лех серьезничает. Он сегодня трезв, и у  него под глазами мешки, точно глубокие шрамы. Он не враг мне,  но  он  сам  так много набезобразничал в собрании в разные времена, что  теперь  ему  будет выгодна роль  сурового  и  непреклонного  ревнителя  офицерской  чести.  А Осадчий и Петерсон - это уже настоящие враги. По закону я, конечно, мог бы отвести Осадчего - вся ссора началась из-за его панихиды, - а впрочем,  не все ли равно? Петерсон  чуть-чуть  улыбается  одним  углом  рта  -  что-то скверное, низменное, змеиное  в  улыбке.  Неужели  он  знал  об  анонимных письмах? У Дювернуа - сонное лицо, а глаза  -  как  большие  мутные  шары. Дювернуа меня не любит. Да и Дорошенко тоже.  Подпоручик,  который  только расписывается в получении жалованья и никогда не получает его. Плохи  ваши дела, дорогой мой Юрий Алексеевич".
   - Виноват,  на  минутку,  -  вдруг  прервал  его  Осадчий.  -  Господин подполковник, вы позволите мне предложить вопрос?
   - Пожалуйста, - важно кивнул головой Мигунов.
   - Скажите нам, подпоручик Ромашов, - начал Осадчий веско, с  растяжкой, - где  вы  изволили  быть  до  того,  как  приехали  в  собрание  в  таком невозможном виде?
Ромашов покраснел и почувствовал, как его лоб  сразу  покрылся  частыми каплями пота.
   - Я был... я был... ну, в одном месте, - и он добавил почти шепотом,  - был в публичном доме.
   - Ага, вы были в публичном доме? - нарочно громко, с жестокой четкостью подхватил Осадчий. - И, вероятно, вы что-нибудь пили в этом учреждении?
   - Д-да, пил, - отрывисто ответил Ромашов.
   - Так-с. Больше вопросов не имею, - повернулся Осадчий к председателю.
   - Прошу продолжать показание, - сказал Мигунов. - Итак, вы остановились на том, что плеснули пивом в лицо поручику Николаеву... Дальше?
Ромашов несвязно, но искренно и подробно рассказал о вчерашней истории. Он уже начал было угловато и стыдливо говорить о том раскаянии, которое он испытывает за свое вчерашнее поведение, но его прервал  капитан  Петерсон. Потирая, точно  при  умывании,  свои  желтые  костлявые  руки  с  длинными мертвыми пальцами и синими  ногтями,  он  сказал  усиленно-вежливо,  почти ласково, тонким и вкрадчивым голосом:
   - Ну да,  все  это,  конечно,  так  и  делает  честь  вашим  прекрасным чувствам. Но скажите нам, подпоручик Ромашов... вы до этой  злополучной  и прискорбной истории не бывали в доме поручика Николаева?
Ромашов насторожился и, глядя  не  на  Петерсона,  а  на  председателя, ответил грубовато:
   - Да, бывал, но я не понимаю, какое это отношение имеет к делу.
   - Подождите.  Прошу  отвечать  только  на  вопросы,  -  остановил  его Петерсон. - Я хочу сказать, не  было  ли  у  вас  с  поручиком  Николаевым каких-нибудь особенных поводов ко взаимной вражде, - поводов характера  не служебного, а домашнего, так сказать, семейного?
Ромашов выпрямился и прямо, с открытой ненавистью  посмотрел  в  темные чахоточные глаза Петерсона.
   - Я бывал у Николаевых не чаще, чем у других моих знакомых, - сказал он громко и резко. - И с ним прежде  у  меня  никакой  вражды  не  было.  Все произошло случайно и неожиданно, потому что мы оба были нетрезвы.
   - Хе-хе-хе, это уже мы слыхали, о вашей нетрезвости,  -  опять  прервал его Петерсон, - по я хочу только спросить, не было ли у вас с  ним  раньше этакого какого-нибудь столкновения? Нет, не  ссоры,  поймите  вы  меня,  а просто этакого недоразумения, натянутости, что ли, на какой-нибудь частной почве. Ну, скажем, несогласие в убеждениях или там какая-нибудь  интрижка. А?
   -  Господин  председатель,  могу  я  не  отвечать   на   некоторые   из предлагаемых мне вопросов? - спросил вдруг Ромашов.
   - Да, это вы можете, - ответил  холодно  Мигунов.  -  Вы  можете,  если хотите, вовсе не давать показаний или давать их письменно. Это ваше право.
   - В таком случае заявляю, что ни на один из вопросов капитана Петерсона я отвечать не буду, - сказал Ромашов. - Это будет лучше  для  него  и  для меня.
Его спросили еще о  нескольких  незначительных  подробностях,  и  затем председатель объявил ему,  что  он  свободен.  Однако  его  еще  два  раза вызывали для дачи  дополнительных  показаний,  один  раз  в  тот  же  день вечером, другой раз в четверг утром. Даже такой неопытный  в  практическом отношении человек, как Ромашов,  понимал,  что  суд  ведет  дело  халатно, неумело и донельзя небрежно, допуская множество ошибок и бестактностей.  И самым большим промахом было то,  что,  вопреки  точному  и  ясному  смыслу статьи  149  дисциплинарного  устава,  строго   воспрещающей   разглашение происходящего на суде,  члены  суда  чести  не  воздержались  от  праздной болтовни. Они рассказали о  результатах  заседаний  своим  женам,  жены  - знакомым городским дамам, а те - портнихам, акушеркам и даже прислуге.  За одни сутки Ромашов сделался сказкой города и героем дня. Когда он проходил по улице, на него глядели из окон, из калиток, из палисадников, из щелей в заборах. Женщины издали показывали на него пальцами, и он постоянно слышал у себя за спиной свою  фамилию,  произносимую  быстрым  шепотом.  Никто  в городе не сомневался, что между ним и Николаевым произойдет дуэль. Держали
даже пари об ее исходе.
Утром в четверг, идя в собрание мимо дома Лыкачевых, он вдруг  услышал, что кто-то зовет его по имени.
   - Юрий Алексеевич, Юрий Алексеевич, подите сюда!
Он остановился и поднял голову  кверху.  Катя  Лыкачева  стояла  по  ту сторону забора на садовой скамеечке. Она была в утреннем  легком  японском халатике,  треугольный  вырез  которого  оставлял   голою   ее   тоненькую прелестную девичью шею. И вся она была такая розовая, свежая, вкусная, что Ромашову на минуту стало весело.
Она перегнулась через забор, чтобы подать  ему  руку,  еще  холодную  и влажную от умыванья. И в то же время она тараторила картаво:
   - Отчего у нас не бываете? Стыдно дьюзей забывать. Зьой, зьой,  зьой... Т-ссс, я все, я все, все знаю! -  Она  вдруг  сделала  большие  испуганные глаза. - Возьмите себе вот это и наденьте на шею,  непьеменно,  непьеменно наденьте.
Она вынула из-за своего керимона, прямо с груди,  какую-то  ладанку  из синего шелка на шнуре и торопливо сунула ему  в  руку.  Ладанка  была  еще теплая от ее тела.
   - Помогает? - спросил Ромашов шутливо. - Что это такое?
   - Это тайна, не смейте смеяться. Безбожник! Зьой.
   "Однако  я  нынче  в  моде.  Славная  девочка",  -   подумал   Ромашов, простившись с Катей. Но он не мог удержаться, чтобы и  здесь  в  последний раз не подумать о себе в третьем лице красивой фразой:
   "Добродушная улыбка скользнула по суровому лицу старого бретера".
Вечером в  этот  день  его  опять  вызвали  в  суд,  но  уже  вместе  с Николаевым. Оба врага стояли перед столом почти  рядом.  Они  ни  разу  не взглянули друг на  друга,  но  каждый  из  них  чувствовал  на  расстоянии настроение  другого  и  напряженно  волновался  этим.  Оба  они  упорно  и неподвижно смотрели на председателя, когда он читал им решение суда:
   - "Суд общества офицеров N-ского пехотного полка, в составе - следовали чины и фамилии  судей  -  под  председательством  подполковника  Мигунова, рассмотрев дело о столкновении в помещении офицерского  собрания  поручика Николаева и  подпоручика  Ромашова,  нашел,  что  ввиду  тяжести  взаимных оскорблений ссора этих обер-офицеров не может быть окончена примирением  и что поединок между ними  является  единственным  средством  удовлетворения оскорбленной чести  и  офицерского  достоинства.  Мнение  суда  утверждено командиром полка".
Окончив чтение, подполковник Мигунов снял очки и спрятал их в футляр.
   - Вам остается, господа, - сказал он  с  каменной  торжественностью,  - выбрать себе секундантов, по два с каждой стороны, и прислать их к  девяти часам вечера сюда, в собрание, где они совместно с нами выработают условия поединка. Впрочем, - прибавил он, вставая и пряча очечник в задний карман, -  впрочем,  прочитанное  сейчас  постановление  суда  не  имеет  для  вас обязательной силы. За каждым из вас сохраняется полная свобода драться  на дуэли, или... - он развел руками и сделал паузу, -  или  оставить  службу. Затем... вы свободны, господа... Еще два слова.  Уж  не  как  председатель суда,  а  как  старший  товарищ,  советовал  бы  вам,   господа   офицеры, воздержаться до поединка от  посещения  собрания."  Это  может  повести  к осложнениям. До свиданья.
Николаев круто повернулся и быстрыми шагами  вышел  из  залы.  Медленно двинулся за ним и Ромашов. Ему не было страшно, но он  вдруг  почувствовал себя исключительно одиноким, странно  обособленным,  точно  отрезанным  от всего мира. Выйдя на крыльцо собрания, он с долгим,  спокойным  удивлением глядел на небо, на деревья, на корову  у  забора  напротив,  на  воробьев, купавшихся в пыли среди дороги, и  думал:  "Вот  -  все  живет,  хлопочет, суетится, растет и сияет, а мне уже больше ничто не нужно и не  интересно. Я приговорен. Я один".
Вяло, почти со скукой пошел он  разыскивать  Бек-Агамалова  и  Веткина, которых  он  решил  просить  в  секунданты.  Оба  охотно   согласились   - Бек-Агамалов   с   мрачной   сдержанностью,   Веткин   с    ласковыми    и многозначительными рукопожатиями.
Идти домой Ромашову не хотелось -  там  было  жутко  и  скучно.  В  эти тяжелые минуты душевного бессилия, одиночества и вялого непонимания  жизни ему нужно было видеть близкого, участливого друга и в то же время тонкого, понимающего, нежного сердцем человека.
И вдруг он вспомнил о Назанском.

 

21


Назанский был,  по  обыкновению,  дома.  Он  только  что  проснулся  от тяжелого хмельного сна и теперь лежал на кровати  в  одном  нижнем  белье, заложив рука под голову. В его глазах была равнодушная, усталая муть.  Его лицо  совсем  не  изменило  своего  сонного  выражения,   когда   Ромашов, наклоняясь над ним, говорил неуверенно и тревожно:
   - Здравствуйте, Василий Нилыч, не помешал я вам?
   - Здравствуйте, -  ответил  Назанский  сиплым  слабым  голосом.  -  Что хорошенького? Садитесь.
Он протянул Ромашову горячую влажную руку, но глядел на него так, точно перед ним был не его любимый интересный товарищ, а  привычное  видение  из давнишнего скучного сна.
   - Вам нездоровится? - спросил робко Ромашов,  садясь  в  его  ногах  на кровать. - Так я не буду вам мешать. Я уйду.
Назанский немного приподнял голову с подушки  и,  весь  сморщившись,  с усилием посмотрел на Ромашова.
   -  Нет...  Подождите.  Ах,  как  голова  болит!   Послушайте,   Георгий Алексеевич...  у  вас  что-то  есть...  есть...   что-то   необыкновенное. Постойте, я не могу собрать мыслей. Что такое с вами?
Ромашов глядел на него с молчаливым состраданием. Все  лицо  Назанского странно изменилось за то время, как оба офицера не виделись. Глаза глубоко ввалились и почернели вокруг, виски пожелтели, а щеки с  неровной  грязной кожей опустились и оплыли книзу  и  некрасиво  обросли  жидкими  курчавыми волосами.
   - Ничего особенного, просто мне захотелось видеться с  вами,  -  сказал небрежно Ромашов. - Завтра я дерусь на дуэли с  Николаевым.  Мне  противно идти домой. Да это, впрочем, все  равно.  До  свиданья.  Мне,  видите  ли, просто не с кем было поговорить... Тяжело на душе.
Назанский закрыл глаза, и лицо его мучительно исказилось.  Видно  было, что он неестественным напряжением воли возвращает к себе  сознание.  Когда же он открыл глаза, то в них уже светились внимательные теплые искры.
   -  Нет,  подождите...  мы  сделаем  вот  что.  -  Назанский  с   трудом переворотился на бок и поднялся на локте. - Достаньте там, из  шкафчика... вы знаете... Нет, не надо яблока...  Там  есть  мятные  лепешки.  Спасибо, родной.  Мы  вот  что  сделаем...  Фу,  какая  гадость!..  Повезите   меня куда-нибудь на воздух - здесь омерзительно, и я здесь боюсь...  Постоянно такие страшные галлюцинации. Поедем,  покатаемся  на  лодке  и  поговорим.
Хотите?
Он, морщась, с видом крайнего отвращения пил рюмку за рюмкой, и Ромашов видел, как понемногу загорались  жизнью  и  блеском  и  вновь  становились прекрасными его голубые глаза.
Выйдя из дому, они взяли извозчика и поехали на конец города,  к  реке. Там, на одной стороне плотины, стояла  еврейская  турбинная  мукомольня  - огромное красное здание, а на другой - были расположены купальни, и там же отдавались напрокат лодки. Ромашов сел на весла, а  Назанский  полулег  на корме, прикрывшись шинелью.
Река, задержанная плотиной, была широка и неподвижна, как большой пруд. По обеим ее сторонам берега уходили плоско и ровно  вверх.  На  них  трава была так ровна, ярка и сочна, что издали хотелось ее потрогать рукой.  Под берегами в воде зеленел камыш  и  среди  густой,  темной,  круглой  листвы белели большие головки кувшинок.
Ромашов рассказал подробно историю своего  столкновения  с  Николаевым. Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову  и  глядя  вниз  на  воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися,  как  жидкое  стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
   - Скажите правду, вы не боитесь, Ромашов? - спросил Назанский тихо.
   - Дуэли? Нет, не боюсь, - быстро  ответил  Ромашов.  Но  тотчас  же  он примолк и в одну секунду живо представил себе, как он будет стоять  совсем близко против Николаева и видеть в его протянутой руке опускающееся черное дуло револьвера.
   - Нет, нет, - прибавил Ромашов  поспешно,  -  я  не  буду лгать, что не боюсь. Конечно, страшно. Но я знаю,  что  я  не  струшу,  не убегу, не попрошу прощенья.
Назанский опустил концы пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть  ропщущую воду и заговорил медленно, слабым голосом, поминутно откашливаясь:
   - Ах, милый мой, милый Ромашов, зачем вы хотите это делать?  Подумайте: если вы знаете твердо, что не струсите, - если совсем твердо знаете, -  то ведь во сколько раз тогда будет смелее взять и отказаться.
   - Он меня ударил... в лицо! - сказал упрямо  Ромашов,  и  вновь  жгучая злоба тяжело колыхнулась в нем.
   - Ну, так, ну,  ударил,  -  возразил  ласково  Назанский  и  грустными, нежными глазами поглядел на Ромашова. - Да разве в этом дело? Все на свете проходит, пройдет и ваша боль и ваша ненависть.  И  вы  сами  забудете  об этом. Но о человеке, которого вы убили, вы никогда не забудете. Он будет с вами  в  постели,  за  столом,  в  одиночестве  и  в  толпе.   Пустозвоны, фильтрованные  дураки,  медные  лбы,  разноцветные  попугаи  уверяют,  что убийство на дуэли - не убийство. Какая чепуха! Но  они  же  сентиментально верят, что разбойникам снятся мозги и кровь  их  жертв.  Нет,  убийство  - всегда убийство. И  важна  здесь  не  боль,  не  смерть,  не  насилие,  не брезгливое отвращение к крови и трупу, - нет, ужаснее  всего  то,  что  вы отнимаете у человека его радость жизни. Великую радость жизни! -  повторил вдруг Назанский громко, со слезами в голосе. - Ведь никто - ни вы,  ни  я, ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую  загробную  жизнь. Оттого  все  страшатся  смерти,  но  малодушные  дураки  обманывают   себя перспективами лучезарных садов и сладкого пения  кастратов,  а  сильные  - молча перешагивают грань необходимости. Мы - не сильные. Когда мы  думаем, что будет после нашей смерти,  то  представляем  себе  пустой  холодный  и темный погреб. Нет, голубчик, все это  враки:  погреб  был  бы  счастливым обманом, радостным утешением. Но представьте себе  весь  ужас  мысли,  что совсем, совсем ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду...  даже мысли об  этом  не  будет,  даже  страха  не  останется!  Хотя  бы  страх! Подумайте!
Ромашов бросил весла вдоль бортов. Лодка едва подвигалась  по  воде,  и это было заметно лишь по тому, как тихо плыли в обратную  сторону  зеленые берега.
   - Да, ничего не будет, - повторил Ромашов задумчиво.
  - А  посмотрите,  нет,   посмотрите   только,   как   прекрасна,   как обольстительна жизнь! - воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя руки. - О, радость, о, божественная красота жизни! Смотрите: голубое небо, вечернее солнце, тихая вода - ведь  дрожишь  от  восторга,  когда  на  них смотришь, - вон там, далеко, ветряные  мельницы  машут  крыльями,  зеленая кроткая травка, вода у берега - розовая, розовая от заката.  Ах,  как  все чудесно, как все нежно и счастливо!
Назанский вдруг закрыл глаза руками и  расплакался,  но  тотчас  же  он овладел собой и заговорил,  не  стыдясь  своих  слез,  глядя  на  Ромашова мокрыми сияющими глазами:
   - Нет,  если  я  попаду  под  поезд,  и  мне  перережут  живот,  и  мои внутренности смешаются с песком и намотаются на  колеса,  и  если  в  этот последний миг меня спросят: "Ну что, и теперь жизнь прекрасна?" - я  скажу с благодарным восторгом: "Ах, как она прекрасна!" Сколько радости дает нам одно только зрение! А есть  еще  музыка,  запах  цветов,  сладкая  женская любовь!  И  есть  безмернейшее  наслаждение  -   золотое   солнце   жизни, человеческая мысль! Родной мой Юрочка!.. Простите, что я вас так назвал. - Назанский, точно извиняясь,  протянул  к  нему  издали  дрожащую  руку.  - Положим, вас посадили в тюрьму на веки  вечные,  и  всю  жизнь  вы  будете видеть из  щелки  только  два  старых  изъеденных  кирпича...  нет,  даже, положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука - ничего! И все-таки разве это можно сравнить с чудовищным ужасом смерти?  У вас остается мысль, воображение, память, творчество - ведь и с этим  можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни.
   - Да, жизнь прекрасна, - сказал Ромашов.
   - Прекрасна! - пылко повторил Назанский. - И  вот  два  человека  из-за того, что один ударил другого, или поцеловал его жену, или просто, проходя мимо него и крутя усы, невежливо посмотрел на него,  -  эти  два  человека стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах, нет, их раны, их страдания, их смерть - все это к черту! Да разве он себя убивает - жалкий  движущийся комочек, который называется человеком? Он убивает  солнце,  жаркое,  милое солнце, светлое небо, природу, - всю многообразную красоту жизни,  убивает величайшее наслаждение и гордость - человеческую мысль! Он убивает то, что уж никогда, никогда, никогда не возвратится. Ах, дураки, дураки!
Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз. Лодка вошла в камыши. Ромашов  опять  взялся  за  весла.  Высокие  зеленые жесткие стебли, шурша о борта, важно и медленно кланялись. Тут было темнее и прохладнее, чем на открытой воде.
   - Что же мне делать? - спросил Ромашов мрачно и грубовато. - Уходить  в запас? Куда я денусь?
Назанский улыбнулся кротко и нежно.
   - Подождите, Ромашов. Поглядите мне  в  глаза.  Вот  так.  Нет,  вы  не отворачивайтесь, смотрите прямо и отвечайте по чистой  совести.  Разве  вы верите в то, что вы служите интересному, хорошему, полезному делу?  Я  вас знаю хорошо, лучше, чем всех других, и  я  чувствую  вашу  душу.  Ведь  вы совсем не верите в это.
   - Нет, - ответил Ромашов твердо. - Но куда я пойду?
   - Постойте, не торопитесь. Поглядите-ка вы на наших офицеров. О,  я  не говорю про гвардейцев, которые танцуют на балах, говорят  по-французски  и живут на содержании у своих родителей и законных жен. Нет, подумайте вы  о нас, несчастных армеутах,  об  армейской  пехоте,  об  этом  главном  ядре славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль, рвань,  отбросы. В лучшем случае - сыновья  искалеченных  капитанов.  В  большинстве  же  - убоявшиеся   премудрости   гимназисты,   реалисты,    даже    неокончившие
семинаристы. Я вам приведу в пример наш полк. Кто у нас  служит  хорошо  и долго? Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских копеек, и все это из-за своего горшка щей. Ему приказывают: стреляй, и  он  стреляет,  - кого? за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он не рассуждает.  Он знает,  что  дома  пищат  его  замурзанные,  рахитические   дети,   и   он бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово: "Присяга!"  Все, что есть талантливого, способного,  -  спивается.  У  нас  семьдесят  пять процентов офицерского состава больны сифилисом. Один счастливец  -  и  это раз в пять лет - поступает в академию, его провожают с  ненавистью.  Более прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в большом городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники. Положим, остаются  люди  чуткие,  с сердцем, но что они делают? Для них  служба  -  это  сплошное  отвращение, обуза, ненавидимое  ярмо.  Всякий  старается  выдумать  себе  какой-нибудь побочный интерес, который  его  поглощает  без  остатка.  Один  занимается коллекционерством, многие ждут не дождутся вечера, когда можно сесть дома, у  лампы,  взять  иголку  и  вышивать  по  канве  крестиками  какой-нибудь паршивенький ненужный коверчик или выпиливать лобзиком ажурную  рамку  для собственного портрета. На  службе  они  мечтают  об  этом,  как  о  тайной сладостной радости. Карты, хвастливый спорт в  обладании  женщинами  -  об этом я уж не говорю. Всего гнуснее служебное честолюбие, мелкое,  жестокое честолюбие. Это - Осадчий  и  компания,  выбивающие  зубы  и  глаза  своим солдатам. Знаете ли, при мне Арчаковский так бил  своего  денщика,  что  я насилу отнял его. Потом кровь оказалась не  только  на  стенах,  но  и  на потолке. А чем это кончилось, хотите ли знать?  Тем,  что  денщик  побежал жаловаться ротному командиру, а ротный командир послал его  с  запиской  к фельдфебелю, а фельдфебель  еще  полчаса  бил  его  по  синему,  опухшему, кровавому лицу. Этот солдат дважды заявлял жалобу на инспекторском смотру, но без всякого результата.
Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски ладонями.
   - Постойте... Ах, как мысли бегают... - сказал он  с  беспокойством.  - Как это скверно, когда не  ты  ведешь  мысль,  а  она  тебя  ведет...  Да, вспомнил! Теперь дальше. Поглядите вы на остальных офицеров. Ну, вот  вам, для примера, штабс-капитан Плавский. Питается черт знает чем  -  сам  себе готовит какую-то дрянь на керосинке, носит почти лохмотья,  но  из  своего сорокавосьмирублевого жалованья каждый месяц  откладывает  двадцать  пять. Ого-го! У него уже лежит в банке около двух тысяч, и он тайно отдает их  в рост  товарищам  под  зверские  проценты.  Вы  думаете,  здесь  врожденная скупость? Нет, нет, это только средство уйти  куда-нибудь,  спрятаться  от тяжелой и непонятной бессмыслицы военной службы... Капитан Стельковский  - умница, сильный, смелый человек. А  что  составляет  суть  его  жизни?  Он совращает  неопытных   крестьянских   девчонок.   Наконец,   возьмите   вы подполковника Брема. Милый, славный чудак, добрейшая душа - одна прелесть, - и вот он весь ушел в заботы о своем зверинце. Что  ему  служба,  парады, знамя, выговоры, честь? Мелкие, ненужные подробности в жизни.
   - Брем - чудный, я его люблю, - вставил Ромашов.
   - Так-то так, конечно, милый, - вяло согласился Назанский. -  А  знаете ли, - заговорил он вдруг, нахмурившись, - знаете, какую  штуку  однажды  я видел на маневрах? После ночного перехода шли мы в атаку. Сбились  мы  все тогда с ног, устали, разнервничались все: и офицеры и солдаты. Брем  велит горнисту играть повестку к атаке, а тот,  бог  его  знает  почему,  трубит вызов резерва. И один раз, и другой, и третий. И вдруг этот самый - милый, добрый, чудный Брем подскакивает на коне к горнисту, который держит  рожок у рта, и изо всех сил трах кулаком по  рожку!  Да.  И  я  сам  видел,  как горнист вместе с кровью выплюнул на землю раскрошенные зубы.
   - Ах, боже мой! - с отвращением простонал Ромашов.
   - Вот так и все они, даже самые лучшие, самые нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья,  -  все  они  на  службе  делаются  низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками.  Вы  спросите:  почему?  Да  именно потому, что никто из них в службу не верит и разумной цели этой службы  не видит. Вы знаете ведь, как дети любят играть в войну? Было время  кипучего детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда  люди ходили вольными шайками, и война была общей хмельной радостью, кровавой  и доблестной утехой. В начальники выбирался самый храбрый, самый  сильный  и хитрый, и его  власть,  до  тех  пор  пока  его  не  убивали  подчиненные, принималась всеми истинно как божеская. Но вот человечество  выросло  и  с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр  его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет,  его  влекут  на  аркане  за  шею,  а  он  упирается, проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных,  беспощадных  и обожаемых атаманов обратились  в  чиновников,  трусливо  живущих  на  свое нищенское жалованье.  Их  доблесть  -  подмоченная  доблесть.  И  воинская дисциплина - дисциплина за страх - соприкасается  с  обоюдною  ненавистью. Красивые фазаны облиняли. Только один подобный пример  я  знаю  в  истории человечества.  Это  монашество.  Начало  его  было  смиренно,  красиво   и трогательно.  Может  быть  -  почем  знать  -  оно  было  вызвано  мировой необходимостью? Но прошли  столетия,  и  что  же  мы  видим?  Сотни  тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все  это  покрыто внешней  формой,  шарлатанскими  знаками  касты,  смешными  выветрившимися обрядами. Нет, я не напрасно  заговорил  о  монахах,  и  я  рад,  что  мое сравнение логично. Подумайте только,  как  много  общего.  Там  -  ряса  и кадило, здесь - мундир и  гремящее  оружие;  там  -  смирение,  лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь - наигранное мужество, гордая честь,  которая все время вращает глазами: "А вдруг меня кто-нибудь обидит?" -  выпяченные груди, вывороченные  локти,  поднятые  плечи.  Но  и  те  и  другие  живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся  познать  это разумом и, главное, животом.  И  они  подобны  жирным  вшам,  которые  тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.
Назанский злобно фыркнул носом и замолчал.
   - Говорите, говорите, - попросил умоляюще Ромашов.
   - Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований  и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и  глубже  оно  проникает  в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире  рано  или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громадное было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет  время,  когда  нас,  патентованных красавцев,  неотразимых  соблазнителей,   великолепных   щеголей,   станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести  мундира,  проходило  безнаказанным  оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках  в  окрошку  всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у  нас  более страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы - слепы и глухи ко всему.  Давно  уже,  где-то  вдали  от  наших  грязных,  вонючих  стоянок, совершается огромная, новая, светозарная жизнь. Появились  новые,  смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли. Как в  последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья,  и  из-за  них  уже видится ослепительное сияние.  А  мы,  надувшись,  как  индейские  петухи, только хлопаем глазами и надменно  болбочем:  "Что?  Где?  Молчать!  Бунт! Застрелю!" И вот этого-то индюшачьего презрения  к  свободе  человеческого духа нам не простят - во веки веков.
Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку. Кругом тесно обступил ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш.  Лодка  была  точно отрезана, укрыта от всего мира. Над ней с криком  носились  чайки,  иногда так близко, почти касаясь крыльями Ромашова, что он  чувствовал  дуновение от их сильного полета. Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника,  у них были гнезда. Казанский лег на корму навзничь и долго глядел  вверх  на небо, где золотые неподвижные облака уже окрашивались в розовый цвет.
Ромашов сказал робко:
   - Вы не устали? Говорите еще.
И Назанский, точно продолжая вслух свои мысли, тотчас же заговорил:
   - Да, наступает новое, чудное, великолепное время. Я ведь много  прожил на свободе и много кой-чего читал, много испытал и  видел.  До  этой  поры старые вороны и галки  вбивали  в  нас  с  самой  школьной  скамьи:  "Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет  суть первые достоинства человека". Более честные, более сильные,  более  хищные говорили нам: "Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь". Но я никогда не понимал этого. Кто мне докажет с ясной убедительностью, - чем связан я  с  этим  -  черт  бы  его побрал! - моим ближним, с подлым рабом, с зараженным,  с  идиотом?  О,  из всех легенд я более всего ненавижу - всем  сердцем,  всей  способностью  к презрению - легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный говорил:  "Я  дрожу, ляг со мной в постель рядом. Я озяб, приблизь свои губы к моему  смрадному рту и дыши на  меня".  Ух,  ненавижу!  Ненавижу  прокаженных  и  не  люблю ближних. А затем, какой интерес заставит меня разбивать свою  голову  ради счастья людей тридцать второго столетия? О, я знаю  этот  куриный  бред  о какой-то мировой душе, о священном долге. Но даже тогда, когда я ему верил умом, я ни разу не чувствовал его сердцем. Вы следите за мной, Ромашов?
Ромашов со стыдливой благодарностью поглядел на Назанского.
   - Я вас вполне, вполне понимаю, - сказал он. - Когда меня не станет, то и весь мир погибнет? Ведь вы это говорите?
   - Это самое.  И  вот,  говорю  я,  любовь  к  человечеству  выгорела  и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей  идет  новая,  божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это  любовь  к  себе,  к своему  прекрасному  телу,  к  своему  всесильному  уму,  к   бесконечному богатству своих чувств. Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы - царь мира, его гордость и украшение.  Вы  -  бог всего живущего. Все,  что  вы  видите,  слышите,  чувствуете,  принадлежит только вам.  Делайте,  что  хотите.  Берите  все,  что  вам  нравится.  Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что  над  вами  никого  нет  и никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое  Я  осенит,  как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже  не  будет  ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни  зависти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как  осмелюсь  я  тогда  оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного  себе,  светлого бога? Тогда жизнь будет прекрасна.  По  всей  земле  воздвигнутся  легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не  оскорбит  наших  глаз,  жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь,  освобожденная  от  темных  пут  собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными  и красивыми, одетыми в яркие великолепные одежды. Так  же  как  верю  в  это вечернее небо надо мной, - воскликнул Назанский, торжественно подняв  руку вверх, - так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!
Ромашов, взволнованный, потрясенный, пролепетал побледневшими губами:
   - Назанский, это мечты, это фантазии!
Назанский тихо и снисходительно засмеялся.
   - Да, - промолвил он с  улыбкой  в  голосе,  -  какой-нибудь  профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками и скажет, склонив набок голову: "Но  ведь  это  проявление крайнего индивидуализма!" Дело не в страшных словах, мой дорогой  мальчик, дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, - вернейшая и надежнейшая спайка для людей. Забудем, что мы - военные. Мы  -  шпаки.  Вот  на  улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет  мимо  него, оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило,  но  одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить  мою  любимую  женщину, лишить меня по произволу свободы, - эта мысль вздергивает на дыбы всю  мою гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом  со  мною  стоит  такой  же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: "Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило". И мы идем. О, конечно, это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу все, что связывает мой дух, насилует мою  волю,  унижает  мое  уважение  к своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему,  а  божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей.
Назанский умолк. Видимо, его утомил непривычный нервный  подъем.  Через несколько минут он продолжал вяло, упавшим голосом:
   - Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная, сложная,  вся  кипящая  жизнь,  родятся  божественные,  пламенные   мысли, разрушаются старые позолоченные идолища.  А  мы  стоим  в  наших  стойлах, упершись кулаками в бока, и ржем: "Ах вы, идиоты! Шпаки!  Дррать  вас!"  И этого жизнь нам никогда не простит...
Он привстал, поежился под своим пальто и сказал устало:
   - Холодно... Поедемте домой...
Ромашов выгреб из камышей. Солнце село за дальними городскими  крышами, и они черно и четко выделялись  в  красной  полосе  зари.  Кое-где  яркими отраженными огнями  играли  оконные  стекла.  Вода  в  сторону  зари  была розовая, гладкая и веселая, но позади лодки она уже сгустилась, посинела и наморщилась.
Ромашов сказал внезапно, отвечая на свои мысли:
   - Вы правы. Я уйду в запас. Не знаю сам, как это сделаю, но об этом я и раньше думал.
Назанский кутался в пальто и вздрагивал от холода.
   - Идите, идите, - сказал он с ласковой грустью. - В  вас  что-то  есть, какой-то внутренний свет... я не знаю, как это назвать. Но в нашей берлоге его погасят. Просто плюнут на него и потушат. Главное - не бойтесь вы,  не бойтесь жизни: она веселая, занятная, чудная штука - эта жизнь. Ну, ладно, не повезет вам - падете вы, опуститесь до босячества,  до  пропойства.  Но ведь, ей-богу, родной мой, любой бродяжка живет в десять тысяч раз  полнее и интереснее, чем Адам Иванович Зегржт или капитан Слива. Ходишь по  земле туда-сюда, видишь города, деревни,  знакомишься  со  множеством  странных, беспечных,  насмешливых  людей,  смотришь,  нюхаешь,  слышишь,  спишь   на росистой траве, мерзнешь на морозе, ни  к  чему  не  привязан,  никого  не боишься, обожаешь свободную жизнь всеми частицами  души...  Эх,  как  люди вообще мало понимают! Не все ли равно: есть воблу или седло дикой  козы  с трюфелями, напиваться водкой или шампанским, умереть под балдахином или  в полицейском участке. Все это детали, маленькие удобства, быстро проходящие привычки. Они только затеняют,  обесценивают  самый  главный  и  громадный смысл жизни. Вот часто гляжу я на  пышные  похороны.  Лежит  в  серебряном ящике под  дурацкими  султанами  одна  дохлая  обезьяна,  а  другие  живые обезьяны идут за ней следом, с вытянутыми мордами,  понавесив  на  себя  и спереди и сзади смешные звезды и побрякушки... А все эти визиты,  доклады, заседания... Нет, мой родной, есть только одно непреложное,  прекрасное  и незаменимое - свободная душа, а с нею творческая  мысль  и  веселая  жажда жизни. Трюфели могут быть и не быть - это капризная и весьма пестрая  игра случая. Кондуктор, если он только  не  совсем  глуп,  через  год  выучится прилично и не без достоинства царствовать. Но никогда откормленная, важная и тупая обезьяна, сидящая в карете, со  стекляшками  на  жирном  пузе,  не поймет гордой  прелести  свободы,  не  испытает  радости  вдохновения,  не заплачет  сладкими  слезами  восторга,  глядя,  как  на   вербовой   ветке серебрятся пушистые барашки!
Назанский  закашлялся  и  кашлял  долго.  Потом,  плюнув  за  борт,  он продолжал:
   - Уходите, Ромашов. Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли, и если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому... ну, да ладно... все равно, вы понимаете. Смело ныряйте в жизнь, она вас  не  обманет.  Она похожа на огромное здание с тысячами комнат, в которых свет, пение, чудные картины, умные, изящные люди, смех, танцы, любовь - все, что есть великого и грозного в искусстве. А вы в этом дворце до сих пор видели  один  только темный, тесный чуланчик, весь в сору и в паутине, - и вы боитесь выйти  из него. Ромашов причалил к пристани и помог  Назанскому  выйти  из  лодки.  Уже стемнело, когда  они  приехали  на  квартиру  Назанского.  Ромашов  уложил товарища в постель и сам накрыл его сверху одеялом и шинелью. Назанский так сильно дрожал, что у него стучали зубы. Ежась в  комок  и зарываясь головой в  подушку,  он  говорил  жалким,  беспомощным,  детским голосом:
   - О, как я боюсь своей комнаты... Какие сны, какие сны!
   - Хотите, я останусь ночевать? - продолжал Ромашов.
   - Нет, нет, не надо. Пошлите, пожалуйста,  за  бромом...  и...  немного водки. Я без денег...
Ромашов просидел у него  до  одиннадцати  часов.  Понемногу  Назанского перестало трясти. Он вдруг открыл большие, блестящие, лихорадочные глаза и сказал решительно, отрывисто:
   - Теперь уходите. Прощайте.
   - Прощайте, - сказал печально Ромашов.
Ему хотелось сказать: "Прощайте, учитель", но  он  застыдился  фразы  итолько прибавил с натянутой шуткой:
   - Почему - прощайте? Почему не до свидания?
Назанский засмеялся жутким, бессмысленным, неожиданным смехом.
   - А почему не до свидания? - крикнул он диким голосом сумасшедшего.
И Ромашов почувствовал на всем своем теле дрожащие волны ужаса.

     Комментариев оставлено: (0)    Просмотров: 1743
Теги:   проза

Поделиться материалом :

html-cсылка на публикацию
BB-cсылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

Комментарии к новости:

Другие новости по теме:

Информация

Для Вас работает elf © 2008-2016
Использование материалов ресурса в образовательных целях (для рефератов, сочинений и т.п.) - приветствуется.
Для средств массовой информации, в том числе электронных, использование материалов с пометкой dN - только с письменного разрешения редакции.