pornfiles
, гость


Если вы на сайте впервые, то вы можете зарегистрироваться!

Вы забыли пароль?
Ресурсы портала
Кузнечное венчание
Наши опросы
Все и так хорошо.
Процветающий промышленный регион Украины.
Субъект федерации Украинской республики.
Независимое государство.
Субъект федерации РФ.
Наплевать.
Метки и теги
Читайте также

XML error in File: http://news.donbass.name/rss.xml

XML error: Undeclared entity error at line 12
{inform_sila_news}{inform_club}
Архив
Сентябрь 2017 (35)
Август 2017 (43)
Июль 2017 (34)
Июнь 2017 (40)
Май 2017 (68)
Апрель 2017 (40)


Все новости за 2014 год
 
16

Из лагеря в город вела только одна  дорога  -  через  полотно  железной дороги, которое в этом месте проходило в крутой и глубокой выемке. Ромашов по узкой, плотно утоптанной, почти отвесной тропинке быстро сбежал вниз  и стал с трудом взбираться по другому откосу.  Еще  с  середины  подъема  он заметил,  что  кто-то  стоит  наверху  в  кителе  и  в  шинеле   внакидку.
Остановившись на несколько секунд и прищурившись, он узнал Николаева.
   "Сейчас будет самое неприятное!"  -  подумал  Ромашов.  Сердце  у  него тоскливо  заныло  от  тревожного  предчувствия.  Но  он  все-таки  покорно подымался кверху.
Офицеры не видались  около  пяти  дней,  но  теперь  они  почему-то  не поздоровались при встрече, и почему-то Ромашов  не  нашел  в  этом  ничего необыкновенного,  точно  иначе  и  не  могло  случиться  в  этот  тяжелый, несчастный день. Ни один из них даже не прикоснулся рукой к фуражке.
   - Я нарочно ждал вас здесь, Юрий Алексеич,  -  сказал  Николаев,  глядя куда-то вдаль, на лагерь, через плечо Ромашова.
   - К вашим услугам, Владимир  Ефимыч,  -  ответил  Ромашов  с  фальшивой развязностью, но дрогнувшим  голосом.  Он  нагнулся,  сорвал  прошлогоднюю сухую коричневую былинку и стал рассеянно ее жевать.  В  то  же  время  он пристально глядел, как в пуговицах  на  пальто  Николаева  отражалась  его собственная фигура, с узкой маленькой головкой и  крошечными  ножками,  но безобразно раздутая в боках.
   - Я вас не задержу, мне только два слова, - сказал Николаев.
Он  произносил  слова   особенно   мягко,   с   усиленной   вежливостью вспыльчивого и рассерженного человека, решившегося быть сдержанным. Но так как разговаривать,  избегая  друг  друга  глазами,  становилось  с  каждой секундой все более неловко, то Ромашов предложил вопросительно:
   - Так пойдемте?
Извилистая  стежка,   протоптанная   пешеходами,   пересекала   большое свекловичное поле. Вдали виднелись белые домики и красные черепичные крыши города. Офицеры пошли рядом, сторонясь друг от друга и ступая по мясистой, густой, хрустевшей под ногами зелени. Некоторое время оба молчали. Наконец Николаев, переведя широко и громко, с видимым трудом,  дыхание,  заговорил первый:
   - Я прежде всего должен поставить вопрос: относитесь ли  вы  с  должным уважением к моей жене... к Александре Петровне?
   - Я не понимаю, Владимир Ефимович... - возразил Ромашов. - Я,  с  своей стороны, тоже должен спросить вас...
   -  Позвольте!  -  вдруг  загорячился  Николаев.  -   Будем   спрашивать поочередно, сначала я, а потом вы.  А  иначе  мы  не  столкуемся.  Будемте говорить прямо и откровенно. Ответьте мне  прежде  всего:  интересует  вас хоть сколько-нибудь то, что о ней говорят  и  сплетничают?  Ну,  словом... черт!.. ее репутация? Нет, нет, подождите, не перебивайте меня... Ведь вы, надеюсь, не будете отрицать того, что вы  от  нее  и  от  меня  не  видели ничего, кроме хорошего, и что вы были в нашем доме приняты,  как  близкий, свой человек, почти как родной.
Ромашов оступился в рыхлую землю,  неуклюже  споткнулся  и  пробормотал стыдливо:
   - Поверьте, я всегда буду благодарен вам и Александре Петровне...
   - Ах, нет, вовсе не в этом дело, вовсе  не  в  этом.  Я  не  ищу  вашей благодарности, - рассердился Николаев. - Я хочу  сказать  только  то,  что моей жены коснулась грязная, лживая сплетня,  которая...  ну,  то  есть  в которую... - Николаев часто задышал и вытер лицо платком.  -  Ну,  словом, здесь замешаны и вы. Мы оба - я и она - мы получаем чуть ли не каждый день какие-то подлые, хамские анонимные письма. Не стану вам  их  показывать... мне омерзительно это. И вот в этих письмах говорится... - Николаев замялся на секунду. - Ну, да черт!.. говорится о том, что вы - любовник Александры Петровны и что... ух, какая подлость!.. Ну,  и  так  далее...  что  у  вас ежедневно происходят какие-то тайные свидания и будто бы весь полк об этом знает. Мерзость!
Он злобно заскрипел зубами и сплюнул.
   - Я знаю, кто писал, - тихо сказал Ромашов, отворачиваясь в сторону.
   - Знаете?
Николаев остановился и грубо схватил Ромашова за рукав. Видно было, что внезапный порыв гнева сразу разбил  его  искусственную  сдержанность.  Его воловьи глаза расширились, лицо налилось кровью, в углах  задрожавших  губ выступила густая слюна. Он яростно  закричал,  весь  наклоняясь  вперед  и приближая свое лицо в упор к лицу Ромашова:
   - Так как же вы смеете молчать, если знаете!  В  вашем  положении  долг каждого мало-мальски порядочного человека - заткнуть рот  всякой  сволочи. Слышите  вы...  армейский  донжуан!  Если  вы  честный   человек,   а   не какая-нибудь...
Ромашов, бледнея, посмотрел с ненавистью в глаза Николаеву. Ноги и руки у него вдруг страшно отяжелели, голова сделалась легкой и точно пустой,  а сердце упало куда-то глубоко вниз и  билось  там  огромными,  болезненными толчками, сотрясая все тело.
   - Я попрошу вас не  кричать  на  меня,  -  глухо  и  протяжно  произнес Ромашов. - Говорите приличнее, я не позволю вам кричать.
   - Я вовсе на вас и не кричу, - все еще грубо, но понижая тон,  возразил Николаев. - Я вас только убеждаю, хотя имею право требовать. Наши  прежние отношения дают мне это право. Если вы хоть сколько-нибудь дорожите чистым, незапятнанным именем Александры Петровны,  то  вы  должны  прекратить  эту травлю.
   - Хорошо, я сделаю все, что могу, - сухо ответил Ромашов.
Он повернулся и пошел вперед, посередине тропинки. Николаев  тотчас  же догнал его.
   - И  потом...  только  вы,  пожалуйста,  не  сердитесь...  -  заговорил
Николаев  смягченно,  с  оттенком  замешательства.  -  Уж  раз  мы  начали говорить, то лучше говорить все до конца... Не правда ли?
   - Да? - полувопросительно произнес Ромашов.
   - Вы сами видели, с каким чувством симпатии мы  к  вам  относились,  то есть я и Александра Петровна. И если я теперь вынужден... Ах, да  вы  сами знаете, что в этом паршивом городишке нет ничего страшнее сплетни!
   - Хорошо, - грустно ответил Ромашов. - Я перестану у вас  бывать.  Ведь вы об этом хотели просить  меня?  Ну,  хорошо.  Впрочем,  я  и  сам  решил прекратить мои посещения. Несколько дней тому назад я зашел всего на  пять минут, возвратить Александре Петровне ее книги, и, смею уверить вас, это в последний раз.
   - Да... так вот... - сказал неопределенно Николаев и смущенно замолчал.
Офицеры в эту минуту свернули с тропинки на шоссе. До города оставалось еще шагов триста, и так как говорить было больше не  о  чем,  то  оба  шли рядом, молча  и  не  глядя  друг  на  друга.  Ни  один  не  решался  -  ни остановиться, ни повернуть назад. Положение становилось с  каждой  минутой все более фальшивым и натянутым.
Наконец около  первых  домов  города  им  попался  навстречу  извозчик. Николаев окликнул его.
   - Да... так вот... - опять нелепо промолвил он, обращаясь к Ромашову. - Итак, до свидания, Юрий Алексеевич.
Они не подали друг другу рук, а только  притронулись  к  козырькам.  Но когда  Ромашов  глядел  на  удаляющийся  в  пыли  белый  крепкий   затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя таким оставленным всем миром и таким внезапно одиноким, как будто от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.
Он медленно пошел домой. Гайнан  встретил  его  на  дворе,  еще  издали дружелюбно и весело скаля зубы. Снимая с подпоручика пальто, он все  время улыбался от удовольствия и, по своему обыкновению, приплясывал на месте.
   - Твоя не обедал? - спрашивал он с участливой фамильярностью. -  Небось голодный? Сейчас побежу в собранию, принесу тебе обед.
   - Убирайся к черту! - визгливо закричал на него  Ромашов.  -  Убирайся, убирайся и не смей заходить ко мне в комнату. И кто бы ни спрашивал - меня нет дома. Хоть бы сам государь император пришел.
Он лег на постель и зарылся головой в подушку, вцепившись в нее зубами. У него горели глаза, что-то колючее, постороннее распирало и в то же время сжимало  горло,  и  хотелось  плакать.  Он  жадно  искал  этих  горячих  и сладостных слез, этих долгих, горьких, облегчающих рыданий. И он  снова  и снова нарочно вызывал в воображении прошедший день,  сгущая  все  нынешние обидные и позорные происшествия, представляя себе самого  себя,  точно  со стороны,  оскорбленным,  несчастным,  слабым  и  заброшенным  и   жалостно умиляясь над собой. Но слезы не приходили.
Потом случилось что-то странное. Ромашову показалось, что он  вовсе  не спал, даже не задремал ни на секунду, а просто  в  течение  одного  только момента лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал  себя бодрствующим, с прежней тоской на душе.  Но  в  комнате  уже  было  темно. Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного  оцепенения  прошло более пяти часов.
Ему захотелось есть. Он встал, прицепил шашку, накинул шинель на  плечи и пошел в собрание. Это было недалеко, всего шагов двести, и туда  Ромашов всегда ходил  не  с  улицы,  а  через  черный  ход,  какими-то  пустырями, огородами и перелазами.
В столовой, в бильярдной и на  кухне  светло  горели  лампы,  и  оттого грязный, загроможденный двор офицерского собрания  казался  черным,  точно залитым чернилами. Окна были всюду раскрыты настежь. Слышался говор, смех, пение, резкие удары бильярдных шаров.
Ромашов уже взошел на заднее крыльцо, но вдруг  остановился,  уловив  в столовой раздраженный и насмешливый голос капитана Сливы. Окно было в двух шагах, и, осторожно заглянув в  него,  Ромашов  увидел  сутуловатую  спину своего ротного командира.
   - В-вся рота идет, к-как один ч-человек -  ать!  ать!  ать!  -  говорил Слива, плавно подымая и опуская протянутую ладонь, - а оно  одно,  точно на смех - о! о! - як тот козел. - Он суетливо и безобразно ткнул несколько раз указательным пальцем вверх. - Я ему п-прямо  сказал  б-без  церемонии: уходите-ка, п-почтеннейший, в друг-гую роту. А лучше бы  вам  и  вовсе  из п-полка уйти. Какой из вас к черту офицер? Так, м-междометие какое-то...
Ромашов зажмурил глаза и съежился. Ему казалось,  что  если  он  сейчас пошевелится, то все сидящие в столовой заметят это и  высунутся  из  окон. Так простоял он минуту или две. Потом, стараясь  дышать  как  можно  тише, сгорбившись и спрятав голову в плечи, он на цыпочках двинулся вдоль стены, прошел, все ускоряя шаг, до ворот и,  быстро  перебежав  освещенную  луной улицу, скрылся в густой тени противоположного забора.
Ромашов долго кружил в этот вечер по городу, держась все время  теневых сторон, но почти не сознавая, по каким улицам он идет. Раз он  остановился против дома Николаевых,  который  ярко  белел  в  лунном  свете,  холодно, глянцевито и странно сияя своей зеленой металлической крышей.  Улица  была мертвенно тиха, безлюдна и казалась  незнакомой.  Прямые  четкие  тени  от домов и заборов резко делили мостовую пополам - одна половина была  совсем черная, а другая масляно блестела гладким, круглым булыжником.
За  темно-красными   плотными   занавесками   большим   теплым   пятном просвечивал свет лампы. "Милая, неужели ты не чувствуешь, как мне грустно, как я страдаю, как я люблю тебя!" - прошептал Ромашов, делая плачущее лицо и крепко прижимая обе руки к груди.
Ему вдруг пришло в голову  заставить  Шурочку,  чтобы  она  услышала  и поняла его на расстоянии, сквозь стены комнаты.  Тогда,  сжав  кулаки  так сильно, что под ногтями сделалось  больно,  сцепив  судорожно  челюсти,  с ощущением холодных мурашек по всему телу, он стал твердить в уме, страстно напрягая всю свою волю:
   "Посмотри в окно... Подойди к занавеске. Встань с дивана  и  подойди  к занавеске. Выгляни, выгляни, выгляни. Слышишь, я тебе  приказываю,  сейчас же подойди к окну".
Занавески оставались неподвижными. "Ты не слышишь  меня!  -  с  горьким упреком прошептал Ромашов. - Ты сидишь теперь с ним  рядом,  около  лампы, спокойная, равнодушная, красивая. Ах, боже мой, боже, как я несчастлив!"
Он вздохнул и утомленной походкой, низко опустив голову, побрел дальше.
Он проходил и мимо квартиры Назанского, но там  было  темно.  Ромашову, правда, почудилось, что кто-то белый мелькал по неосвещенной комнате  мимо окон,  но  ему  стало  почему-то  страшно,  и  он  не  решился   окликнуть Назанского.
Спустя несколько дней Ромашов  вспоминал,  точно  далекое,  никогда  не забываемое сновидение, эту фантастическую, почти бредовую прогулку. Он сам не мог бы сказать, каким образом очутился он  около  еврейского  кладбища. Оно находилось за чертой города и взбиралось на  гору,  обнесенное  низкой белой стеной, тихое и  таинственное.  Из  светлой  спящей  травы  печально подымались кверху голые, однообразные, холодные камни, бросавшие  от  себя одинаковые тонкие тени. А над кладбищем  безмолвно  и  строго  царствовала торжественная простота уединения.
Потом он видел себя на другом конце города. Может быть, это и  в  самом деле было во сне?  Он  стоял  на  середине  длинной  укатанной,  блестящей плотины, широко пересекающей Буг. Сонная вода густо  и  лениво  колыхалась под его ногами, мелодично хлюпая о землю, а месяц отражался  в  ее  зыбкой поверхности дрожащим столбом, и  казалось,  что  это  миллионы  серебряных рыбок плещутся на воде, уходя узкой дорожкой к дальнему  берегу,  темному, молчаливому и пустынному. И еще запомнил  Ромашов,  что  повсюду  -  и  на улицах и за городом - шел за ним сладкий, нежно-вкрадчивый аромат цветущей белой акации.
Странные мысли приходили ему в голову в эту ночь - одинокие  мысли,  то печальные, то жуткие, то мелочно, по-детски, смешные. Чаще же  всего  ему, точно неопытному игроку, проигравшему в один вечер  все  состояние,  вдруг представлялось с  соблазнительной  ясностью,  что  вовсе  ничего  не  было неприятного,  что  красивый  подпоручик   Ромашов   отлично   прошелся   в церемониальном марше перед генералом, заслужил общие похвалы и что он  сам теперь сидит вместе с товарищами в светлой столовой офицерского собрания и хохочет  и  пьет  красное  вино.  Но  каждый  раз  эти  мечты   обрывались воспоминаниями  о  брани  Федоровского,  о  язвительных   словах   ротного командира, о разговоре с  Николаевым,  и  Ромашов  снова  чувствовал  себя непоправимо опозоренным и несчастным.
Тайный, внутренний инстинкт привел его на то место,  где  он  разошелся сегодня с Николаевым. Ромашов в это время думал о самоубийстве,  но  думал без решимости  и  без  страха,  с  каким-то  скрытым,  приятно-самолюбивым чувством. Обычная, неугомонная фантазия растворила весь ужас  этой  мысли, украсив и расцветив ее яркими картинами.
   "Вот Гайнан  выскочил  из  комнаты  Ромашова.  Лицо  искажено  испугом. Бледный, трясущийся, вбегает  он  в  офицерскую  столовую,  которая  полна народом.  Все  невольно  подымаются  с  мест  при  его  появлении.   "Ваше высокоблагородие... подпоручик... застрелился!.." -  с  трудом  произносит Гайнан. Общее смятение. Лица бледнеют.  В  глазах  отражается  ужас.  "Кто застрелился? Где? Какой  подпоручик?"  -  "Господа,  да  ведь  это  денщик Ромашова! - узнает кто-то Гайнана.  -  Это  его  черемис".  Все  бегут  на квартиру, некоторые без шапок. Ромашов лежит на  кровати.  Лужа  крови  на полу, и в ней валяется револьвер Смита  и  Вессона,  казенного  образца... Сквозь толпу офицеров, наполнявших маленькую комнату, с трудом пробирается полковой доктор Знойко. "В  висок!  -  произносит  он  тихо  среди  общего молчания. - Все кончено". Кто-то замечает вполголоса: "Господа, снимите же шапки!"  Многие  крестятся.  Веткин  находит  на  столе  записку,   твердо написанную карандашом, и читает ее вслух: "Прощаю всех, умираю  по  доброй воле, жизнь так тяжела и печальна! Сообщите  поосторожнее  матери  о  моей смерти. Георгий Ромашов". Все переглядываются, и все читают в глазах  друг у друга одну и ту же  беспокойную,  невысказанную  мысль:  "Это  мы  его убийцы!"
Мерно покачивается гроб под золотым парчовым покровом на  руках  восьми товарищей. Все офицеры идут следом. Позади их - шестая рота. Капитан Слива сурово хмурится. Доброе лицо Веткина  распухло  от  слез,  но  теперь,  на улице, он сдерживает себя. Лбов плачет навзрыд, не скрывая  и  не  стыдясь своего горя, -  милый,  добрый  мальчик!  Глубокими,  скорбными  рыданиями несутся в весеннем воздухе звуки похоронного марша. Тут же и все  полковые дамы и Шурочка. "Я его целовала! - думает она с отчаянием. - Я его любила! Я могла бы его удержать, спасти!" - "Слишком поздно!" - думает в ответ  ей с горькой улыбкой Ромашов.
Тихо разговаривают между собой офицеры, идущие за гробом: "Эх, как жаль беднягу! Ведь какой  славный  был  товарищ,  какой  прекрасный,  способный офицер!.. Да... не понимали мы его!" Сильнее рыдает похоронный марш: это - музыка Бетховена "На смерть героя". А Ромашов лежит в гробу,  неподвижный, холодный, с вечной улыбкой на  губах.  На  груди  у  него  скромный  букет фиалок, - никто не знает, чья рука положила эти цветы. Он всех простил:  и Шурочку, и Сливу, и Федоровского, и  корпусного  командира.  Пусть  же  не плачут о нем. Он был слишком чист и прекрасен для этой  жизни!  Ему  будет лучше там!"
Слезы выступили на глаза, но Ромашов не вытирал их.  Было  так  отрадно воображать себя оплакиваемым, несправедливо обиженным!
Он шел теперь вдоль свекловичного поля. Низкая толстая  ботва  пестрела путаными белыми и черными пятнами под ногами.  Простор  поля,  освещенного луной, точно давил Ромашова. Подпоручик взобрался  на  небольшой  земляной валик и остановился над железнодорожной выемкой.
Эта сторона была вся в черной тени,  а  на  другую  падал  ярко-бледный свет, и казалось, на ней можно  было  рассмотреть  каждую  травку.  Выемка уходила вниз, как темная пропасть; на дне ее слабо блестели отполированные рельсы. Далеко за выемкой белели среди поля правильные ряды  остроконечных палаток.
Немного ниже гребня выемки, вдоль полотна, шел неширокий уступ. Ромашов спустился к нему и сел на траву.  От  голода  и  усталости  он  чувствовал тошноту вместе с ощущением дрожи и слабости  в  ногах.  Большое  пустынное поле,  внизу  выемка  -   наполовину   в   тени,   наполовину   в   свете, смутно-прозрачный воздух, росистая трава, - все было погружено  в  чуткую, крадущуюся тишину, от которой гулко шумело в ушах. Лишь изредка на станции вскрикивали маневрирующие паровозы, и в молчании  этой  странной  ночи  их отрывистые свистки принимали живое, тревожное и угрожающее выражение.
Ромашов лег на спину. Белые, легкие облака  стояли  неподвижно,  и  над ними быстро катился круглый месяц. Пусто, громадно и холодно было наверху, и казалось, что все пространство от земли до неба наполнено вечным  ужасом и вечной тоской. "Там - бог!"  -  подумал  Ромашов,  и  вдруг,  с  наивным порывом скорби, обиды и жалости к самому себе, он  заговорил  страстным  и горьким шепотом:
   - Бог! Зачем ты отвернулся от меня? Я - маленький,  я  -  слабый,  я  - песчинка, что я сделал тебе дурного, бог? Ты ведь все можешь,  ты  добрый, ты все видишь, - зачем же ты несправедлив ко мне, бог?
Но ему стало страшно, и он зашептал поспешно и горячо:
   - Нет, нет, добрый, милый, прости меня, прости меня! Я не стану больше. - И он прибавил с кроткой, обезоруживающей покорностью: -  Делай  со  мной все, что тебе угодно. Я всему повинуюсь с благодарностью.
Так он говорил, и в то же время у него в самых тайниках души шевелилась лукаво-невинная мысль, что его терпеливая покорность растрогает и  смягчит всевидящего бога, и тогда вдруг случится чудо, от которого все сегодняшнее - тягостное и неприятное - окажется лишь дурным сном.
   "Где ты ту-ут?" - сердито и торопливо закричал паровоз.
А другой подхватил низким тоном, протяжно и с угрозой:
   "Я - ва-ас!"
Что-то зашуршало и мелькнуло на той  стороне  выемки,  на  самом  верху освещенного откоса. Ромашов слегка приподнял голову, чтобы  лучше  видеть. Что-то серое, бесформенное, мало похожее на  человека,  спускалось  сверху вниз, едва выделяясь от травы в призрачно-мутном свете месяца.  Только  по движению тени да по легкому шороху осыпавшейся земли можно  было  уследить за ним.
Вот оно перешло через рельсы. "Кажется - солдат? - мелькнула у Ромашова беспокойная догадка. - Во всяком случае, это человек. Но так страшно  идти может только лунатик или пьяный. Кто это?"
Серый человек пересек рельсы и вошел в тень. Теперь стало  совсем  ясно видно, что это солдат. Он медленно и неуклюже взбирался наверх,  скрывшись на некоторое время из поля зрения Ромашова. Но прошло  две-три  минуты,  и снизу начала медленно подыматься круглая стриженая голова без шапки.
Мутный свет прямо  падал  на  лицо  этого  человека,  и  Ромашов  узнал левофлангового солдата своей полуроты - Хлебникова. Он  шел  с  обнаженной головой, держа шапку в руке, со взглядом, безжизненно устремленным вперед. Казалось,  он  двигался   под   влиянием   какой-то   чужой,   внутренней, таинственной силы. Он прошел так близко около офицера, что почти  коснулся его полой своей  шинели.  В  зрачках  его  глаз  яркими,  острыми  точками отражался лунный свет.
   - Хлебников! Ты? - окликнул его Ромашов.
   - Ах! - вскрикнул солдат и вдруг,  остановившись,  весь  затрепетал  на одном месте от испуга.
Ромашов быстро поднялся. Он увидел  перед  собой  мертвое,  истерзанное лицо, с разбитыми, опухшими, окровавленными губами, с заплывшим от  синяка глазом.  При  ночном  неверном  свете   следы   побоев   имели   зловещий, преувеличенный вид. И, глядя на Хлебникова,  Ромашов  подумал:  "Вот  этот самый человек вместе со  мной  принес  сегодня  неудачу  всему  полку.  Мы одинаково несчастны".
   - Куда ты, голубчик? Что с тобой? - спросил ласково Ромашов и,  сам  не зная зачем, положил обе руки на плечи солдату.
Хлебников поглядел на него растерянным,  диким  взором,  но  тотчас  же отвернулся. Губы его чмокнули, медленно раскрылись,  и  из  них  вырвалось короткое, бессмысленное хрипение. Тупое, раздражающее ощущение, похожее на то, которое предшествует обмороку, похожее на  приторную  щекотку,  тягуче заныло в груди и в животе у Ромашова.
   - Тебя били? Да? Ну, скажи же. Да? Сядь здесь, сядь со мною.
Он потянул Хлебникова за рукав вниз. Солдат,  точно  складной  манекен, как-то нелепо-легко и послушно упал на мокрую траву, рядом с подпоручиком.
   - Куда ты шел? - спросил Ромашов.
Хлебников молчал, сидя в неловкой позе  с  неестественно  выпрямленными ногами. Ромашов видел, как его голова постепенно, едва заметными  толчками опускалась на грудь. Опять послышался подпоручику короткий хриплый звук, и в душе у него шевельнулась жуткая жалость.
   - Ты хотел убежать? Надень же шапку. Послушай, Хлебников, я теперь тебе не начальник, я сам - несчастный, одинокий, убитый человек.  Тебе  тяжело? Больно? Поговори же со мной откровенно. Может быть, ты хотел убить себя? - спрашивал Ромашов бессвязным шепотом.
Что-то щелкнуло и забурчало в  горле  у  Хлебникова,  но  он  продолжал молчать. В то же время Ромашов заметил, что солдат дрожит  частой,  мелкой дрожью: дрожала его голова, дрожали с тихим  стуком  челюсти.  На  секунду офицеру  сделалось  страшно.  Эта  бессонная  лихорадочная  ночь,  чувство одиночества, ровный, матовый, неживой свет луны, чернеющая глубина  выемки под ногами, и рядом с ним молчаливый, обезумевший от побоев солдат -  все, все представилось ему каким-то нелепым, мучительным сновидением, вроде тех снов, которые, должно быть, будут сниться  людям  в  самые  последние  дни мира. Но вдруг прилив теплого,  самозабвенного,  бесконечного  сострадания
охватил его душу. И, чувствуя свое  личное  горе  маленьким  и  пустячным, чувствуя себя взрослым и умным в сравнении с  этим  забитым,  затравленным человеком, он нежно и крепко обнял Хлебникова за шею, притянул  к  себе  и заговорил горячо, со страстной убедительностью:
   - Хлебников, тебе плохо? И мне нехорошо, голубчик, мне  тоже  нехорошо, поверь мне. Я ничего не понимаю из того, что  делается  на  свете.  Все  - какая-то дикая, бессмысленная,  жестокая  чепуха!  Но  надо  терпеть,  мой милый, надо терпеть... Это надо.
Низко склоненная голова Хлебникова вдруг упала на  колени  Ромашову.  И солдат, цепко обвив руками ноги офицера, прижавшись к ним лицом,  затрясся всем телом, задыхаясь и корчась от подавляемых рыданий.
   - Не могу больше... - лепетал Хлебников бессвязно, - не могу я,  барин, больше...  Ох,  господи...  Бьют,  смеются...   взводный   денег   просит, отделенный кричит... Где взять? Живот у меня надорванный... еще мальчонком надорвал... Кила у меня, барин... Ох, господи, господи!
Ромашов близко нагнулся над головой,  которая  исступленно  моталась  у него на коленях. Он услышал запах грязного,  нездорового  тела  и  немытых волос  и  прокислый  запах  шинели,  которой  покрывались  во  время  сна. Бесконечная  скорбь,  ужас,  непонимание  и  глубокая,  виноватая  жалость переполнили сердце офицера и  до  боли  сжали  и  стеснили  его.  И,  тихо склоняясь к стриженой, колючей, грязной голове, он прошептал чуть слышно:
   - Брат мой!
Хлебников схватил руку офицера, и Ромашов почувствовал на ней вместе  с теплыми каплями слез холодное и липкое прикосновение чужих губ. Но  он  не отнимал своей руки и говорил простые, трогательные, успокоительные  слова, какие говорит взрослый обиженному ребенку.
Потом он сам отвел Хлебникова в лагерь. Пришлось вызывать дежурного  по роте унтер-офицера Шаповаленко. Тот вышел в  одном  нижнем  белье,  зевая, щурясь и почесывая себе то спину, то живот.
Ромашов приказал  ему  сейчас  же  сменить  Хлебникова  с  дневальства. Шаповаленко пробовал было возражать:
   - Так что, ваше благородие, им еще не подошла смена!..
   - Не разговаривать! - крикнул на него Ромашов. - Скажешь завтра ротному командиру, что я так приказал... Так ты придешь завтра ко мне?  -  спросил он Хлебникова, и тот молча ответил ему робким, благодарным взглядом.
Медленно шел Ромашов вдоль лагеря, возвращаясь домой. Шепот в одной  из палаток заставил его остановиться и  прислушаться.  Кто-то  полузадушенным тягучим голосом рассказывал сказку:
   - Во-от посылает той самый черт до того солдата самого  свово  главного вовшебника. Вот приходит той вовшебник и говорит:  "Солдат,  а  солдат,  я тебя зъем!" А солдат ему отвечает  и  говорит:  "Ни,  ты  меня  не  можешь зъесть, так что я и сам вовшебник!"
Ромашов  опять  подошел  к  выемке.  Чувство  нелепости,   сумбурности, непонятности жизни угнетало его. Остановившись на откосе, он поднял  глаза вверх, к небу. Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас.  И почти неожиданно для самого себя, подняв кулаки  над  головою  и  потрясая ими, Ромашов закричал бешено:
   - Ты! Старый обманщик! Если ты что-нибудь можешь  и  смеешь,  то...  ну вот: сделай так, чтобы я сейчас сломал себе ногу.
Он стремглав, закрывши глаза, бросился вниз  с  крутого  откоса,  двумя скачками перепрыгнул рельсы и, не останавливаясь,  одним  духом  взобрался наверх. Ноздри у него раздулись, грудь порывисто дышала. Но в душе у  него вдруг вспыхнула гордая, дерзкая и злая отвага.

17

С этой ночи в Ромашове произошел  глубокий  душевный  надлом.  Он  стал уединяться от общества офицеров, обедал большею  частью  дома,  совсем  не ходил на танцевальные вечера в собрание и перестал пить. Он точно  созрел, сделался старше и серьезнее за последние дни и сам  замечал  это  по  тому грустному и ровному спокойствию, с которым он теперь относился к  людям  и явлениям. Нередко по этому поводу  вспоминались  ему  чьи-то  давным-давно слышанные  или  читанные  им  смешные  слова,   что   человеческая   жизнь разделяется на какие-то "люстры" - в каждом люстре по семи лет - и  что  в течение одного люстра совершенно меняется у человека состав  его  крови  и тела, его мысли, чувства и характер. А Ромашову недавно окончился двадцать первый год.
Солдат Хлебников зашел к нему, но лишь по второму напоминанию. Потом он стал заходить чаще.
Первое время он напоминал своим  видом  голодную,  опаршивевшую,  много битую собаку, пугливо отскакивающую  от  руки,  протянутой  с  лаской.  Но внимание и доброта офицера понемногу  согрели  и  оттаяли  его  сердце.  С совестливой и виноватой жалостью узнавал Ромашов подробности о его  жизни. Дома - мать с пьяницей-отцом, с полуидиотом-сыном и с четырьмя малолетними девчонками; землю у них насильно и несправедливо отобрал мир;  все  ютятся где-то в выморочной избе из милости того же мира; старшие работают у чужих людей, младшие ходят побираться. Денег из дома Хлебников не получает, а на вольные работы его не берут  по  слабосилию.  Без  денег  же,  хоть  самых маленьких, тяжело живется в солдатах: нет ни чаю, ни  сахару,  не  на  что купить  даже  мыла,  необходимо  время  от  времени  угощать  взводного  и отделенного  водкой  в  солдатском  буфете,  все  солдатское  жалованье  - двадцать две  с  половиной  копейки  в  месяц  -  идет  на  подарки  этому начальству. Бьют его каждый день, смеются над ним,  издеваются,  назначают не в очередь на самые тяжелые и неприятные работы.
С удивлением, с тоской и ужасом начинал Ромашов  понимать,  что  судьба ежедневно и тесно сталкивает его с  сотнями  этих  серых  Хлебниковых,  из которых каждый болеет своим горем и радуется своим радостям,  но  что  все они обезличены  и  придавлены  собственным  невежеством,  общим  рабством, начальническим равнодушием, произволом и насилием. И  ужаснее  всего  была мысль, что ни один из офицеров, как до сих пор и сам Ромашов,  даже  и  не подозревает,  что  серые   Хлебниковы   с   их   однообразно-покорными   и обессмысленными лицами - на самом  деле  живые  люди,  а  не  механические величины, называемые ротой, батальоном, полком...
Ромашов кое-что сделал для Хлебникова, чтобы  доставить  ему  маленький заработок.  В  роте  заметили  это  необычайное  покровительство   офицера солдату. Часто Ромашов,  замечал,  что  в  его  присутствии  унтер-офицеры обращались  к  Хлебникову  с  преувеличенной  насмешливой  вежливостью   и говорили с ним нарочно слащавыми голосами. Кажется, об этом знал и капитан Слива. По крайней мере он иногда ворчал, обращаясь в пространство:
   - От-т из-звольте.  Либералы  п-пошли.  Развращают  роту.  Их  д-драть, подлецов, надо, а они с-сюсюкают с ними.
Теперь, когда у Ромашова оставалось больше  свободы  и  уединения,  все чаще и чаще приходили ему в голову непривычные, странные и сложные  мысли, вроде тех, которые так потрясли его месяц тому назад, в день  его  ареста. Случалось это обыкновенно после службы, в сумерки, когда он тихо бродил  в саду  под  густыми   засыпающими   деревьями   и,   одинокий,   тоскующий, прислушивался к гудению вечерних  жуков  и  глядел  на  спокойное  розовое темнеющее небо.
Эта новая внутренняя жизнь поражала его своей многообразностью.  Раньше он не смел и подозревать, какие  радости,  какая  мощь  и  какой  глубокий интерес скрываются в такой простой, обыкновенной  вещи,  как  человеческая мысль.
Он уже  знал  теперь  твердо,  что  не  останется  служить  в  армии  и непременно уйдет в запас, как только минуют три обязательных года, которые ему надлежало отбыть за образование в военном училище. Но он никак не  мог себе представить, что он будет  делать,  ставши  штатским.  Поочередно  он перебирал: акциз,  железную  дорогу,  коммерцию,  думал  быть  управляющим имением, поступить в департамент. И тут впервые он с изумлением представил себе все разнообразие занятий и профессий, которым отдаются люди.  "Откуда берутся, - думал он, -  разные  смешные,  чудовищные,  нелепые  и  грязные специальности?  Каким,  например,  путем  вырабатывает  жизнь  тюремщиков, акробатов, мозольных операторов, палачей, золотарей, собачьих цирюльников, жандармов,  фокусников,  проституток,  банщиков,  коновалов,  могильщиков, педелей? Или, может быть, нет  ни  одной  даже  самой  пустой,  случайной, капризной, насильственной или порочной человеческой  выдумки,  которая  не нашла бы тотчас же исполнителя и слуги?"
Также поражало его, - когда он вдумывался поглубже, - то, что  огромное большинство интеллигентных профессий основано исключительно на недоверии к человеческой честности и таким образом обслуживает человеческие  пороки  и недостатки.  Иначе  к  чему  были  бы   повсюду   необходимы   конторщики, бухгалтеры,  чиновники,  полиция,  таможня,   контролеры,   инспекторы   и надсмотрщики - если бы человечество было совершенно?
Он думал также о священниках, докторах, педагогах, адвокатах и судьях - обо всех этих людях, которым  по  роду  их  занятий  приходится  постоянно соприкасаться с душами, мыслями и страданиями других людей.  И  Ромашов  с недоумением приходил к выводу,  что  люди  этой  категории  скорее  других черствеют и опускаются, погружаясь в  халатность,  в  холодную  и  мертвую формалистику, в привычное и постыдное равнодушие. Он знал, что  существует и  еще  одна  категория  -  устроителей  внешнего,  земного  благополучия: инженеры,  архитекторы,  изобретатели,  фабриканты,  заводчики.  Но   они, которые могли бы общими усилиями сделать  человеческую  жизнь  изумительно прекрасной и удобной,  -  они  служат  только  богатству.  Над  всеми  ими тяготеет страх за свою шкуру, животная любовь к своим детенышам и к своему логовищу, боязнь жизни и отсюда трусливая привязанность к деньгам. Кто же, наконец, устроит судьбу забитого Хлебникова, накормит, выучит его и скажет ему: "Дай мне твою руку, брат".
Таким образом, Ромашов неуверенно, чрезвычайно медленно, но все  глубже и глубже  вдумывался  в  жизненные  явления.  Прежде  все  казалось  таким простым.  Мир  разделялся  на  две  неравные  части:  одна  -  меньшая   - офицерство, которое окружает честь, сила,  власть,  волшебное  достоинство мундира и  вместе  с  мундиром  почему-то  и  патентованная  храбрость,  и физическая сила, и высокомерная гордость; другая - огромная и безличная  - штатские,  иначе  шпаки,  штафирки  и  рябчики;  их  презирали;  считалось молодечеством изругать или побить ни с того ни с сего штатского  человека, потушить об его нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши  цилиндр;  о таких  подвигах  еще  в  училище  рассказывали  друг  другу  с   восторгом желторотые  юнкера.  И  вот  теперь,  отходя  как  будто  в   сторону   от действительности, глядя на нее откуда-то,  точно  из  потайного  угла,  из щелочки, Ромашов начинал понемногу понимать, что вся военная служба  с  ее призрачной   доблестью   создана   жестоким,   позорным    всечеловеческим недоразумением. "Каким образом может существовать  сословие,  -  спрашивал сам себя Ромашов, - которое в мирное время, не принося  ни  одно  крошечки пользы, поедает чужой хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет в чужих домах, а в военное время -  идет  бессмысленно  убивать  и  калечить таких же людей, как они сами?"
И все ясней и ясней становилась для него мысль, что  существуют  только три гордых призвания человека: наука,  искусство  и  свободный  физический труд. С новой силой возобновились мечты  о  литературной  работе.  Иногда, когда  ему  приходилось  читать  хорошую   книгу,   проникнутую   истинным вдохновением, он мучительно думал: "Боже мой, ведь это так просто,  я  сам это думал и чувствовал. Ведь и я мог бы сделать то же самое!"  Его  тянуло написать повесть или большой роман, канвой к которому послужили бы ужас  и скука военной жизни. В уме все складывалось отлично,  -  картины  выходили яркие,   фигуры   живые,   фабула    развивалась    и    укладывалась    в прихотливо-правильный узор, и было необычайно весело и занимательно думать об этом. Но когда он принимался писать, выходило бледно,  по-детски  вяло, неуклюже, напыщенно или шаблонно. Пока он писал, - горячо и быстро,  -  он сам не замечал этих недостатков, но стоило ему рядом с  своими  страницами прочитать хоть маленький  отрывок  из  великих  русских  творцов,  как  им овладевало бессильное отчаяние, стыд и отвращение к своему искусству.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые  ночи  конца мая. Незаметно для самого себя он избирал все одну и ту  же  дорогу  -  от еврейского кладбища до плотины и затем к  железнодорожной  насыпи.  Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он  не  замечал  пройденного  пути,  и  вдруг,  приходя  в  себя  и  точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на другом конце города.
И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки, проходил по другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с  бьющимся  сердцем,  чувствуя  себя так, как будто он совершает какое-то  тайное,  постыдное  воровское  дело. Когда в гостиной у Николаевых тушили лампу и  тускло  блестели  от  месяца черные стекла окон, он притаивался около забора, прижимал крепко  к  груди руки и говорил умоляющим шепотом:
   - Спи, моя прекрасная, спи, любовь моя. Я - возле, я стерегу тебя!
В эти минуты он чувствовал у себя на глазах слезы, но в душе его вместе с нежностью  и  умилением  и  с  самоотверженной  преданностью  ворочалась слепая, животная ревность созревшего самца.
Однажды Николаев был приглашен к командиру полка на винт. Ромашов  знал это. Ночью, идя по улице, он услышал за чьим-то забором,  из  палисадника, пряный и страстный запах нарциссов. Он перепрыгнул через забор и в темноте нарвал с грядки, перепачкав руки в сырой земле, целую охапку  этих  белых, нежных, мокрых цветов.
Окно в Шурочкиной спальне было открыто; оно выходило во двор и было  не освещено. Со  смелостью,  которой  он  сам  от  себя  не  ожидал,  Ромашов проскользнул в скрипучую калитку, подошел к стене и бросил цветы  в  окно. Ничто не шелохнулось в комнате. Минуты три Ромашов стоял и ждал, и  биение его сердца наполняло стуком  всю  улицу.  Потом,  съежившись,  краснея  от стыда, он на цыпочках вышел на улицу. На другой день он получил от Шурочки короткую сердитую записку:
   "Не смейте никогда больше этого  делать.  Нежности  во  вкусе  Ромео  и Джульетты смешны,  особенно  если  они  происходят  в  пехотном  армейском полку".
Днем Ромашов старался  хоть  издали  увидать  ее  на  улице,  но  этого почему-то не случалось. Часто, увидав  издали  женщину,  которая  фигурой, походкой, шляпкой напоминала ему Шурочку, он бежал за  ней  со  стесненным сердцем, с прерывающимся дыханием, чувствуя, как у него руки  от  волнения делаются холодными и влажными. И  каждый  раз,  заметив  свою  ошибку,  он ощущал в душе скуку, одиночество и какую-то мертвую пустоту.
     Комментариев оставлено: (0)    Просмотров: 1664
Теги:   проза

Поделиться материалом :

html-cсылка на публикацию
BB-cсылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

Комментарии к новости:

Другие новости по теме:

Информация

Для Вас работает elf © 2008-2016
Использование материалов ресурса в образовательных целях (для рефератов, сочинений и т.п.) - приветствуется.
Для средств массовой информации, в том числе электронных, использование материалов с пометкой dN - только с письменного разрешения редакции.