pornfiles
, гость


Если вы на сайте впервые, то вы можете зарегистрироваться!

Вы забыли пароль?
Ресурсы портала
Кузнечное венчание
Медицинские справки быстро и доступно в клинике Оримед
справки-для-бассейна.рф
Наши опросы
Все и так хорошо.
Процветающий промышленный регион Украины.
Субъект федерации Украинской республики.
Независимое государство.
Субъект федерации РФ.
Наплевать.
Метки и теги
Читайте также

XML error in File: http://news.donbass.name/rss.xml

XML error: Undeclared entity error at line 12
{inform_sila_news}{inform_club}
Архив
Сентябрь 2017 (35)
Август 2017 (43)
Июль 2017 (34)
Июнь 2017 (40)
Май 2017 (68)
Апрель 2017 (40)


Все новости за 2014 год
 
12

 

День 23 апреля был для Ромашова  очень  хлопотливым  и  очень  странным днем. Часов в десять утра, когда подпоручик лежал еще  в  постели,  пришел Степан, денщик Николаевых, с запиской от Александры Петровны.
   "Милый Ромочка, - писала она, -  я  бы  вовсе  не  удивилась,  если  бы узнала, что вы забыли о том, что сегодня день наших общих именин. Так вот, напоминаю вам об этом. Несмотря ни на что, я все-таки хочу  вас  сегодня видеть! Только не приходите поздравлять днем, а прямо к пяти часам. Поедем пикником на Дубечную.
   Ваша А.Н."

Письмо дрожало в руках у Ромашова, когда он его читал. Уже целую неделю не   видал   он   милого,    то    ласкового,    то    насмешливого,    то дружески-внимательного лица Шурочки, не чувствовал на себе  ее  нежного  и властного обаяния. "Сегодня!" - радостно сказал внутри его ликующий шепот.
   - Сегодня! - громко крикнул Ромашов и босой соскочил с кровати на  пол, - Гайнан, умываться!
   Вошел Гайнан.
   - Ваша благородия, там денщик стоит. Спрашивает: будешь писать ответ?
   - Вот так так! - Ромашов вытаращил глаза и слегка присел. - Ссс... Надо бы ему на чай, а у меня ничего  нет.  -  Он  с  недоумением  посмотрел  на денщика.
   Гайнан широко и радостно улыбнулся.
   - Мине тоже ничего нет!.. Тебе нет, мине нет. Э, чего там!  Она  и  так пойдет.
Быстро промелькнула в памяти  Ромашова  черная  весенняя  ночь,  грязь, мокрый, скользкий плетень, к которому он  прижался,  и  равнодушный  голос Степана из  темноты:  "Ходит,  ходит  каждый  день..."  Вспомнился  ему  и собственный нестерпимый стыд. О,  каких  будущих  блаженств  не  отдал  бы теперь подпоручик за двугривенный, за один двугривенный!
Ромашов судорожно  и  крепко  потер  руками  лицо  и  даже  крякнул  от волнения.
   - Гайнан, - сказал он шепотом, боязливо косясь на дверь. -  Гайнан,  ты поди скажи ему, что  подпоручик  вечером  непременно  дадут  ему  на  чай. Слышишь: непременно.
Ромашов переживал теперь острую денежную нужду.  Кредит  был  прекращен ему повсюду: в буфете, в офицерской экономической  лавочке,  в  офицерском капитале... Можно было брать только обед и ужин в собрании, и то без водки и закуски. У него даже не было ни чаю, ни сахару.  Оставалась  только,  по какой-то  насмешливой  игре  случая,  огромная  жестянка   кофе.   Ромашов мужественно пил его по утрам без сахару,  а  вслед  за  ним,  с  такой  же покорностью судьбе, допивал его Гайнан.
И теперь, с гримасами отвращения прихлебывая черную,  крепкую,  горькую бурду,  подпоручик  глубоко  задумался  над   своим   положением.   "Гм... во-первых,  как  явиться  без  подарка?  Конфеты  или  перчатки?  Впрочем, неизвестно, какой номер она носит. Конфеты? Лучше бы всего  духи:  конфеты здесь отвратительные... Веер? Гм!.. Да, конечно,  лучше  духи.  Она  любит Эсс-буке. Потом расходы на пикнике: извозчик  туда  и  обратно,  скажем  - пять, на чай Степану - ррубль!  Да-с,  господин  подпоручик  Ромашов,  без
десяти рублей вам не обойтись".
И он стал перебирать в уме все ресурсы.  Жалованье?  Но  не  далее  как вчера он расписался на получательной ведомости: "Расчет верен.  Подпоручик Ромашов". Все его жалованье было аккуратно разнесено по  графам,  в  числе которых значилось и удержание по частным векселям; подпоручику не пришлось получить  ни  копейки.  Может  быть,  попросить   вперед?   Это   средство пробовалось им по  крайней  мере  тридцать  раз,  но  всегда  без  успеха.Казначеем  был  штабс-капитан  Дорошенко  -  человек  мрачный  и  суровый, особенно к "фендрикам".  В  турецкую  войну  он  был  ранен,  но  в  самое неудобное и непочетное место - в пятку. Вечные подтрунивания и остроты над его раной (которую он, однако, получил не в бегстве, а в то время,  когда, обернувшись к своему взводу,  командовал  наступление)  сделали  то,  что, отправившись на  войну  жизнерадостным  прапорщиком,  он  вернулся  с  нее желчным и раздражительным ипохондриком. Нет, Дорошенко не  даст  денег,  а тем более подпоручику, который уже третий месяц пишет: "Расчет верен".
   "Но не будем унывать! - говорил сам себе Ромашов. - Переберем в  памяти всех офицеров. Начнем с ротных. По порядку. Первая рота - Осадчий".
Перед Ромашовым встало удивительное,  красивое  лицо  Осадчего,  с  его тяжелым, звериным взглядом. "Нет - кто угодно, только не он. Только не он. Вторая рота - Тальман. Милый Тальман: он вечно и всюду хватает рубли, даже у подпрапорщиков. Хутынский?"
Ромашов задумался. Шальная,  мальчишеская  мысль  мелькнула  у  него  в голове: пойти  и  попросить  взаймы  у  полкового  командира.  "Воображаю! Наверное, сначала оцепенеет от ужаса, потом задрожит от бешенства, а потом выпалит,  как  из  мортиры:  "Что-о?  Ма-ал-чать!  На  четверо  суток   на гауптвахту!"
Подпоручик расхохотался. Нет, все  равно,  что-нибудь  да  придумается! День, начавшийся так радостно, не может быть неудачным. Это неуловимо, это непостижимо, но оно всегда безошибочно чувствуется где-то  в  глубине,  за сознанием.
   "Капитан Дювернуа? Его солдаты смешно  называют:  Доверни-нога.  А  вот тоже, говорят, был какой-то генерал Будберг фон Шауфус, - так его  солдаты окрестили: Будка за пехаузом. Нет, Дювернуа скуп и не любит меня -  я  это знаю..."
Так перебрал он всех ротных командиров от первой роты до шестнадцатой и даже до нестроевой, потом со вздохом перешел к младшим офицерам. Он еще не терял уверенности в успехе, но уже начинал смутно беспокоиться, как  вдруг одно имя сверкнуло у него в голове: "Подполковник Рафальский!"
   - Рафальский. А я-то ломал голову!.. Гайнан! Сюртук, перчатки, пальто - живо!
Подполковник Рафальский,  командир  четвертого  батальона,  был  старый причудливый холостяк, которого в полку, шутя и, конечно, за  глаза,  звали полковником Бремом. Он ни у кого из товарищей не бывал, отделываясь только официальными визитами на пасху и на Новый год, а к  службе  относился  так небрежно, что постоянно получал выговоры в приказах и жестокие разносы  на ученьях. Все свое время, все заботы  и  всю  неиспользованную  способность сердца к любви и к привязанности он отдавал своим милым зверям  -  птицам, рыбам и четвероногим, которых у него  был  целый  большой  и  оригинальный зверинец. Полковые дамы, в глубине души уязвленные его невниманием к  ним, говорили, что они не понимают, как это можно бывать  у  Рафальского:  "Ах, это такой ужас, эти звери! И притом, извините за выражение, - ззапах! фи!"
Все свои сбережения полковник  Брем  тратил  на  зверинец.  Этот  чудак ограничил свои потребности последней степенью необходимого: носил шинель и мундир бог знает какого срока, спал кое-как, ел из котла пятнадцатой роты, причем все-таки вносил в этот котел сумму для солдатского  приварка  более чем значительную. Но товарищам, особенно младшим офицерам, он, когда бывал при  деньгах,  редко  отказывал  в  небольших  одолжениях.  Справедливость требует прибавить, что отдавать ему  долги  считалось  как-то  непринятым, даже смешным - на то он и слыл чудаком, полковником Бремом.
Беспутные прапорщики, вроде  Лбова,  идя  к  нему  просить  взаймы  два целковых, так и говорили: "Иду смотреть зверинец". Это был подход к сердцу и к карману старого холостяка. "Иван Антоныч, нет ли  новеньких  зверьков? Покажите, пожалуйста. Так вы все это интересно рассказываете..."
Ромашов также нередко бывал у него, но пока без корыстных целей: он и в самом  деле  любил  животных  какой-то  особенной,  нежной  и  чувственной любовью. В Москве, будучи кадетом и  потом  юнкером,  он  гораздо  охотнее ходил в цирк, чем в театр, а еще охотнее в  зоологический  сад  и  во  все зверинцы. Мечтой его детства было иметь сенбернара; теперь  же  он  мечтал тайно о должности батальонного  адъютанта,  чтобы  приобрести  лошадь.  Но обеим мечтам  не  суждено  было  осуществиться:  в  детстве  -  из-за  той бедности, в которой жила его семья, а адъютантом  его  вряд  ли  могли  бы назначить, так как он не обладал "представительной фигурой".
Он вышел из дому. Теплый весенний воздух с  нежной  лаской  гладил  его щеки. Земля,  недавно  обсохшая  после  дождя,  подавалась  под  ногами  с приятной упругостью. Из-за заборов густо  и  низко  свешивались  на  улицу белые шапки черемухи и лиловые - сирени.  Что-то  вдруг  с  необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как  будто  бы  он  собирался  лететь. Оглянувшись кругом и видя, что на улице никого нет, он  вынул  из  кармана Шурочкино письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.
   - Милое небо! Милые деревья! - прошептал он с влажными глазами.
Полковник  Брем  жил  в  глубине  двора,  обнесенного  высокой  зеленой решеткой. На  калитке  была  краткая  надпись:  "Без  звонка  не  входить. Собаки!!" Ромашов позвонил. Из калитки вышел вихрастый, ленивый, заспанный денщик.
   - Полковник дома?
   - Пожалуйте, ваше благородие.
   - Да ты поди доложи сначала.
   - Ничего, пожалуйте так. - Денщик сонно почесал ляжку. - Они  этого  не любят, чтобы, например, докладать.
Ромашов пошел вдоль кирпичатой дорожки к дому. Из-за угла выскочили два огромных молодых корноухих дога мышастого цвета. Один из  них  громко,  но добродушно залаял. Ромашов пощелкал ему пальцами, и дог принялся оживленно метаться передними ногами то вправо, то влево и еще громче лаять.  Товарищ же его шел по пятам за  подпоручиком  и,  вытянув  морду,  с  любопытством принюхивался к полам его шинели.  В  глубине  двора,  на  зеленой  молодой траве, стоял маленький  ослик.  Он  мирно  дремал  под  весенним  солнцем, жмурясь  и  двигая  ушами  от  удовольствия.  Здесь  же  бродили  куры   и разноцветные  петухи,  утки  и  китайские  гуси  с  наростами  на   носах; раздирательно кричали цесарки, а великолепный  индюк,  распустив  хвост  и чертя крыльями землю, надменно и сладострастно кружился  вокруг  тонкошеих индюшек. У корыта лежала боком  на  земле  громадная  розовая  йоркширская свинья.
Полковник Брем, одетый в кожаную шведскую куртку, стоял у окна,  спиною к двери, и не заметил, как вошел Ромашов.  Он  возился  около  стеклянного аквариума, запустив в него руку по локоть. Ромашов  должен  был  два  раза громко прокашляться, прежде  чем  Брем  повернул  свое  худое,  бородатое, длинное лицо в старинных черепаховых очках.
   - А-а, подпоручик Ромашов! Милости просим, милости просим...  -  сказал Рафальский приветливо. - Простите, не подаю руки - мокрая. А я, видите ли, некоторым образом, новый сифон устанавливаю.  Упростил  прежний,  и  вышло чудесно. Хотите чаю?
   - Покорно благодарю. Пил уж. Я, господин полковник, пришел...
   - Вы слышали: носятся слухи, что  полк  переведут  в  другой  город,  - говорил Рафальский, точно продолжая только что прерванный разговор.  -  Вы понимаете, я, некоторым образом, просто в отчаянии.  Вообразите  себе,  ну как я своих рыб буду  перевозить?  Половина  ведь  подохнет.  А  аквариум? Стекла - посмотрите вы сами - в полторы сажени  длиной.  Ах,  батеньки!  - вдруг перескочил он  на  другой  предмет.  -  Какой  аквариум  я  видел  в Севастополе! Водоемы... некоторым образом... ей-богу, вот в  эту  комнату, каменные, с проточной морской  водой.  Электричество!  Стоишь  и  смотришь сверху, как это рыбье живет. Белуги, акулы, скаты, морские  петухи  -  ах, миленькие мои! Или,  некоторым  образом,  морской  кот:  представьте  себе этакий блин, аршина полтора в диаметре, и шевелит краями, понимаете,  этак волнообразно, а сзади хвост, как стрела... Я часа  два  Стоял...  Чему  вы смеетесь?
   - Простите... Я только что заметил,  -  у  вас  на  плече  сидит  белая мышь...
   - Ах ты, мошенница, куда забралась!  -  Рафальский  повернул  голову  и издал губами звук вроде  поцелуя,  но  необыкновенно  тонкий,  похожий  на мышиный писк. Маленький белый красноглазый  зверек  спустился  к  нему  до самого лица и, вздрагивая всем тельцем, стал суетливо тыкаться мордочкой в бороду и в рот человеку.
   - Как они вас знают! - сказал Ромашов.
   - Да... знают. - Рафальский вздохнул и покачал головой. - А вот то-то и беда, что мы  их  не  знаем.  Люди  выдрессировали  собаку,  приспособили, некоторым образом, лошадь, приручили кошку, а что это за существа такие  - этого мы даже знать не хотим. Иной ученый всю  жизнь,  некоторым  образом, черт  бы  его  побрал,  посвятит  на  объяснение  какого-то   ерундовского допотопного слова, и уж такая ему  за  это  честь,  что  заживо  в  святые превозносят. А тут... возьмите вы хоть тех же самых собак.  Живут  с  нами
бок о бок живые, мыслящие, разумные животные, и хоть бы один приват-доцент удостоил заняться их психологией!
   - Может быть, есть какие-нибудь труды, но  мы  их  не  знаем?  -  робко предположил Ромашов.
   - Труды? Гм... конечно, есть, и капитальнейшие. Вот, поглядите, даже  у меня - целая библиотека. - Подполковник указал рукой на ряд  шкафов  вдоль стен. - Умно пишут и проникновенно.  Знания  огромнейшие!  Какие  приборы, какие остроумные способы... Но не то, вовсе не то, о чем я  говорю!  Никто из них, некоторым образом, не  догадался  задаться  целью  -  ну  хоть  бы проследить внимательно один только день собаки или кошки. Ты вот  поди-ка, понаблюдай-ка: как собака живет, что она думает, как хитрит, как страдает, как радуется. Послушайте: я видал, чего  добиваются  от  животных  клоуны. Поразительно!.. Вообразите  себе  гипноз,  некоторым  образом,  настоящий, неподдельный гипноз! Что мне один клоун показывал в Киеве  в  гостинице  - это удивительно, просто невероятно! Но ведь вы подумайте - клоун, клоун! А что,  если  бы  этим  занялся  серьезный  естествоиспытатель,  вооруженный знанием, с их  замечательным  умением  обставлять  опыты,  с  их  научными средствами. О, какие бы  поразительные  вещи  мы  услышали  об  умственных способностях собаки, о ее характере, о знании чисел, да  мало  ли  о  чем! Целый мир, огромный, интересный мир. Ну, вот, как  хотите,  а  я  убежден, например, что у  собак  есть  свой  язык,  и,  некоторым  образом,  весьма обширный язык.
   - Так отчего же они этим до сих пор  не  занялись,  Иван  Антонович?  -
спросил Ромашов. - Это же так просто!
Рафальский язвительно засмеялся.
   - Именно оттого, - хе-хе-хе, - что просто.  Именно  оттого.  Веревка  - вервие простое. Для него, во-первых,  собака  -  что  такое?  Позвоночное, млекопитающее, хищное, из породы собаковых и так  далее.  Все  это  верно. Нет, но ты подойди к  собаке,  как  к  человеку,  как  к  ребенку,  как  к мыслящему существу. Право, они со  своей  научной  гордостью  недалеки  от мужика, полагающего, что у собаки, некоторым образом, вместо души пар.
Он  замолчал  и  принялся,  сердито  сопя  и   кряхтя,   возиться   над гуттаперчевой трубкой, которую он прилаживал  ко  дну  аквариума.  Ромашов собрался с духом.
   - Иван Антонович, у меня к вам большая, большая просьба...
   - Денег?
   - Право, совестно вас беспокоить. Да мне  немного,  рублей  с  десяток. Скоро отдать не обещаюсь, но...
Иван Антонович вынул руки из воды и стал вытирать их полотенцем.
   - Десять могу. Больше не могу, а десять с превеликим удовольствием. Вам небось на глупости? Ну, ну, ну, я шучу. Пойдемте.
Он повел его за собою через  всю  квартиру,  состоявшую  из  пяти-шести комнат. Не было в них ни мебели, ни занавесок. Воздух был пропитан  острым запахом, свойственным жилью мелких хищников. Полы были загажены  до  того, что по ним скользили ноги.
Во всех углах были устроены норки и логовища  в  виде  будочек,  пустых пней, бочек без доньев. В двух комнатах стояли развесистые деревья -  одно для птиц, другое для куниц и белок, с искусственными дуплами и гнездами. В том, как были приспособлены эти звериные жилища, чувствовалась  заботливая обдуманность, любовь к животным и большая наблюдательность.
   - Видите вы этого зверя? -  Рафальский  показал  пальцем  на  маленькую конурку,  окруженную  частой  загородкой  из  колючей  проволоки.  Из   ее полукруглого отверстия, величиной с донце  стакана,  сверкали  две  черные яркие точечки. - Это самое  хищное,  самое,  некоторым  образом,  свирепое животное во всем мире. Хорек. Нет, вы не думайте, перед ним все эти львы и пантеры - кроткие телята. Лев съел свой пуд мяса и отвалился,  -  смотрит благодушно, как доедают шакалы. А этот миленький прохвост, если  заберется
в курятник, ни одной курицы не оставит - непременно у каждой перекусит вот тут, сзади, мозжечок. До тех пор не успокоится,  подлец.  И  притом  самый дикий, самый неприручимый из всех зверей. У, ты, злодей!
Он сунул руку за загородку. Из  круглой  дверки  тотчас  же  высунулась маленькая разъяренная мордочка с  разинутой  пастью,  в  которой  сверкали белые острые зубки. Хорек быстро то показывался, то прятался,  сопровождая это звуками, похожими на сердитый кашель.
   - Видите, каков? А ведь целый год его кормлю...
Подполковник, по-видимому, совсем забыл о просьбе  Ромашова.  Он  водил его от норы к норе и показывал ему своих любимцев, говоря о  них  с  таким увлечением и с такой нежностью, с таким знанием их обычаев  и  характеров, точно дело шло о его добрых, милых знакомых. В самом деле,  для  любителя, да еще живущего в захолустном городишке, у него была порядочная коллекция: белые мыши, кролики, морские свинки, ежи, сурки, несколько ядовитых змей в стеклянных ящиках, несколько сортов ящериц, две обезьяны-мартышки,  черный австралийский заяц и редкий, прекрасный экземпляр ангорской кошки.
   - Что? Хороша? - спросил Рафальский, указывая на кошку. - Не правда ли, некоторым образом, прелесть? Но не уважаю. Глупа. Глупее всех  кошек.  Вот опять! - вдруг оживился он. - Опять вам доказательство, как мы небрежны  к психике наших домашних животных. Что мы знаем о кошке? А лошади? А коровы? А свиньи? Знаете, кто еще замечательно умен? Это свинья.  Да,  да,  вы  не смейтесь, - Ромашов и не думал смеяться, - свиньи  страшно  умны.  У  меня кабан в прошлом году какую штуку выдумал. Привозили мне барду с  сахарного завода, некоторым образом, для огорода и для свиней. Так ему,  видите  ли, не хватало терпения дожидаться. Возчик уйдет за моим денщиком, а он зубами возьмет и вытащит затычку из бочки.  Барда,  знаете,  льется,  а  он  себе блаженствует. Да  это  что  еще:  один  раз,  когда  его  уличили  в  этом воровстве, так он не только вынул затычку, а отнес ее на огород и зарыл  в грядку. Вот вам и свинья. Признаться, - Рафальский прищурил  один  глаз  и сделал хитрое лицо, - признаться, я о своих  свиньях  маленькую  статеечку пишу...  Только  шш!..  секрет...  никому.  Как-то  неловко:  подполковник славной русской армии и вдруг - о свиньях. Теперь  у  меня  вот  йоркширы. Видали? Хотите, пойдем поглядеть? Там у меня на дворе  есть  еще  барсучок молоденький, премилый барсучишка... Пойдемте?
   - Простите, Иван Антонович, - замялся Ромашов. - Я бы с  радостью.  Н-э только, ей-богу, нет времени.
Рафальский ударил себя ладонью по лбу.
   -  Ах,  батюшки!  Извините  вы   меня,   ради   бога.   Я-то,   старый, разболтался... Ну, ну, ну, идем скорее.
Они вошли в маленькую голую комнату,  где  буквально  ничего  не  было, кроме низкой походной кровати, полотно которой провисло, точно дно  лодки, да ночного столика с  табуреткой.  Рафальский  отодвинул  ящик  столика  и достал деньги.
   - Очень рад служить вам, подпоручик, очень рад. Ну,  вот...  какие  еще там благодарности!..  Пустое...  Я  рад...  Заходите,  когда  есть  время. Потолкуем.
Выйдя на улицу, Ромашов тотчас же наткнулся на  Веткина.  Усы  у  Павла Павловича были лихо растрепаны, а фуражка с приплюснутыми  на  боках,  для франтовства, полями ухарски сидела набекрень.
   - А-а! Принц Гамлег! - крикнул радостно Веткин. - Откуда  и  куда?  Фу, черт, вы сияете, точно именинник.
   - Я и есть именинник, - улыбнулся Ромашов.
   - Да? А ведь и верно;  Георгий  и  Александра.  Божественно.  Позвольте заключить в пылкие объятия!
Они тут же, на улице, крепко расцеловались.
   - Может быть, по этому  случаю  зайдем  в  собрание?  Вонзим  точно  по единой, как говорит  наш  великосветский  друг  Арчаковский?  -  предложил Веткин.
   - Не могу, Павел Павлыч. Тороплюсь. Впрочем, кажется,  вы  сегодня  уже подрезвились?
   - О-о-о! - Веткин значительно и гордо кивнул  подбородком  вверх.  -  Я сегодня проделал такую комбинацию, что у любого министра финансов живот бы заболел от зависти.
   - Именно?
Комбинация Веткина оказалась весьма простой, но не лишенной  остроумия, причем главное участие в ней принимал полковой портной Хаим.  Он  взял  от Веткина  расписку  в  получении  мундирной  пары,   но   на   самом   деле изобретательный Павел Павлович получил от портного не мундир,  а  тридцать рублей наличными деньгами.
   - И в конце концов оба мы остались довольны, - говорил ликующий Веткин, - и жид доволен, потому  что  вместо  своих  тридцати  рублей  получит  из обмундировальной кассы сорок пять, и я доволен, потому что взогрею сегодня в собрании всех этих игрочишек. Что? Ловко обстряпано?
   - Ловко! - согласился Ромашов. - Приму  к  сведению  в  следующий  раз. Однако прощайте, Павел Павлыч. Желаю счастливой карты.
Они разошлись.  Но  через  минуту  Веткин  окликнул  товарища.  Ромашов обернулся.
   - Зверинец смотрели? - лукаво  спросил  Веткин,  указывая  через  плечо большим пальцем на дом Рафальского.
Ромашов кивнул головой и сказал с убеждением:
   - Брем у нас славный человек. Такой милый!
   - Что и говорить! - согласился Веткин. - Только - псих!

 

13

 

Подъезжая около пяти часов к дому, который занимали Николаевы,  Ромашов с удивлением почувствовал, что его утренняя радостная уверенность в успехе нынешнего  дня   сменилась   в   нем   каким-то   странным,   беспричинным беспокойством. Он чувствовал, что случилось это не  вдруг,  не  сейчас,  а когда-то гораздо раньше; очевидно, тревога нарастала в его душе постепенно и незаметно, начиная с какого-то ускользнувшего  момента.  Что  это  могло быть? С ним происходили  подобные  явления  и  прежде,  с  самого  раннего детства, и он  знал,  что,  для  того  чтобы  успокоиться,  надо  отыскать первоначальную причину этой смутной тревоги. Однажды,  промучившись  таким образом целый день, он только к вечеру вспомнил, что в  полдень,  переходя на станции через рельсы, он был  оглушен  неожиданным  свистком  паровоза, испугался и, этого не заметив, пришел в дурное настроение; но -  вспомнил, и ему сразу стало легко и даже весело.
И он принялся быстро перебирать в памяти все впечатления дня в обратном порядке. Магазин Свидерского; духи; нанял извозчика  Лейбу  -  он  чудесно ездит; справлялся на почте,  который  час,  великолепное  утро;  Степан... Разве в самом деле Степан? Но нет - для Степана лежит отдельно  в  кармане приготовленный рубль. Что же это такое? Что?
У забора уже стояли три пароконные экипажа.  Двое  денщиков  держали  в поводу оседланных  лошадей:  бурого  старого  мерина,  купленного  недавно Олизаром из кавалерийского брака, и  стройную,  нетерпеливую,  с  сердитым огненным глазом, золотую кобылу Бек-Агамалова.
   "Ах - письмо! - вдруг вспыхнуло  в  памяти  Ромашова.  -  Эта  странная фраза: _несмотря ни на что_... И подчеркнуто... Значит, что-то есть? Может быть,  Николаев  сердится  на  меня?  Ревнует?  Может  быть,  какая-нибудь сплетня? Николаев был в последние дни так сух со мною.  Нет,  нет,  проеду мимо!"
   - Дальше! - крикнул он извозчику.
Но тотчас же он - не услышал и не увидел, а  скорее  почувствовал,  как дверь в доме отворилась, -  почувствовал  по  сладкому  и  бурному  биению своего сердца.
   - Ромочка! Куда же это вы? - раздался сзади него веселый, звонкий голос Александры Петровны.
Он дернул Лейбу за кушак и  выпрыгнул  из  экипажа.  Шурочка  стояла  в черной раме раскрытой двери. На ней было белое гладкое платье  с  красными цветами за поясом, с правого бока; те же цветы ярко и тепло краснели в  ее волосах. Странно: Ромашов знал безошибочно, что  это  -  она,  и  все-таки точно не узнавал ее. Чувствовалось  в  ней  что-то  новое,  праздничное  и сияющее.
В то время когда Ромашов бормотал свои поздравления, она,  не  выпуская его руки из своей, нежным и фамильярным усилием заставила его войти вместе с ней в темную переднюю. И в это время она говорила быстро и вполголоса:
   - Спасибо, Ромочка, что приехали. Ах, я так боялась, что вы откажетесь. Слушайте: будьте сегодня милы и веселы. Не обращайте ни на  что  внимания. Вы смешной: чуть вас тронешь, вы и завяли. Такая вы стыдливая мимоза.
   - Александра Петровна... сегодня ваше письмо так смутило меня. Там есть одна фраза...
   - Милый, милый, не надо!.. - Она взяла обе его руки  и  крепко  сжимала их, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде было опять  что-то  совершенно незнакомое Ромашову - какая-то  ласкающая  нежность,  и  пристальность,  и беспокойство, а еще дальше, в загадочной глубине  синих  зрачков,  таилось что-то странное, недоступное пониманию, говорящее на самом скрытом, темном языке души...
   - Пожалуйста, не надо. Не думайте сегодня об  этом...  Неужели  вам  не довольно того, что я все время стерегла, как вы  проедете.  Я  ведь  знаю, какой вы трусишка. Не смейте на меня так глядеть!
Она смущенно засмеялась и покачала головой.
   - Ну, довольно... Ромочка, неловкий, опять вы не целуете рук! Вот  так. Теперь другую. Так. Умница. Идемте. Не  забудьте  же,  -  проговорила  она торопливым, горячим шепотом, - сегодня наш день. Царица  Александра  и  ее рыцарь Георгий. Слышите? Идемте.
   - Вот, позвольте вам... Скромный дар...
   - Что это? Духи? Какие вы глупости делаете! Нет, нет, я  шучу.  Спасибо вам, милый Ромочка. Володя! - сказала она громко и непринужденно, входя  в гостиную. - Вот нам и еще один  компаньон  для  пикника.  И  еще  вдобавок именинник.
В гостиной было шумно и беспорядочно, как  всегда  бывает  перед  общим отъездом. Густой табачный дым казался небесно-голубым в  тех  местах,  где его прорезывали, стремясь  из  окон,  наклонные  снопы  весеннего  солнца. Посреди гостиной стояли, оживленно говоря, семь или восемь офицеров, и  из них громче всех кричал своим осипшим голосом, ежесекундно кашляя,  высокий Тальман. Тут были: капитан  Осадчий,  и  неразлучные  адъютанты  Олизар  с Бек-Агамаловым, и поручик Андрусевич, маленький бойкий  человек  с  острым крысиным личиком, и еще кто-то, кого Ромашов  сразу  не  разглядел.  Софья Павловна Тальман, улыбающаяся,  напудренная  и  подкрашенная,  похожая  на большую нарядную куклу, сидела на  диване  с  двумя  сестрами  подпоручика Михина. Обе барышни были в одинаковых простеньких, своей работы, но  милых платьях, белых с зелеными лентами; обе розовые, черноволосые,  темноглазые и  в  веснушках;  у  обеих  были  ослепительно   белые,   но   неправильно расположенные  зубы,  что,  однако,  придавало  их  свежим  ртам   особую, своеобразную прелесть; обе хорошенькие и веселые, чрезвычайно похожие одна на другую и вместе с тем на своего очень некрасивого  брата.  Из  полковых
дам была еще приглашена жена  поручика  Андрусевича,  маленькая  белолицая толстушка, глупая и  смешливая,  любительница  всяких  двусмысленностей  и сальных анекдотов, а  также  хорошенькие,  болтливые  и  картавые  барышни Лыкачевы.
Как и всегда в офицерском обществе, дамы  держались  врозь  от  мужчин, отдельной кучкой. Около них сидел, небрежно и фатовски развалясь в кресле, один штабс-капитан Диц. Этот офицер, похожий  своей  затянутой  фигурой  и типом своего поношенного и самоуверенного лица на прусских  офицеров,  как их рисуют в немецких карикатурах, был переведен в пехотный полк из гвардии за  какую-то  темную  скандальную  историю.  Он  отличался   непоколебимым апломбом в обращении с мужчинами и наглой предприимчивостью - с  дамами  и вел  большую,  всегда  счастливую  карточную  игру,  но  не  в  офицерском собрании, а  в  гражданском  клубе,  в  домах  городских  чиновников  и  у окрестных польских помещиков. Его в полку не любили, но побаивались, и все как-то смутно ожидали от него в будущем  какой-нибудь  грязной  и  громкой выходки. Говорили, что он находится в связи с молоденькой  женой  дряхлого бригадного командира, который жил в том же городе.  Было  так  же  наверно известно о его близости с  madame  Тальман:  ради  нее  его  и  приглашали обыкновенно  в  гости  -  этого  требовали  своеобразные  законы  полковой вежливости и внимания.
   - Очень рад, очень рад, - говорил Николаев, идя навстречу  Ромашову,  - тем лучше. Отчего же вы утром не приехали к пирогу?
Он говорил это радушно, с любезной улыбкой, но в его  голосе  и  глазах Ромашов ясно уловил то же самое отчужденное, деланное и  сухое  выражение, которое он почти бессознательно чувствовал, встречаясь с  Николаевым,  все последнее время.
   "Он меня не любит, - решил быстро про себя Ромашов. - Что он? Сердится? Ревнует? Надоел я ему?"
   - Знаете... у нас идет в роте осмотр оружия, - отважно солгал  Ромашов.
   - Готовимся к смотру, нет отдыха даже в праздники... Однако я положительно сконфужен... Я никак не предполагал, что у вас пикник, и вышло так,  точно я напросился. Право, мне совестно...
Николаев широко  улыбнулся  и  с  оскорбительной  любезностью  потрепал Ромашова по плечу.
   - О нет, что вы, мой любезный... Больше  народу  -  веселее...  что  за китайские церемонии!.. Только, вот не знаю, как насчет  мест  в  фаэтонах. Ну, да рассядемся как-нибудь.
   - У меня экипаж, - успокоил его Ромашов, едва заметно уклоняясь  плечом от руки Николаева. - Наоборот, я с удовольствием готов его предоставить  в ваше распоряжение.
Он оглянулся и встретился глазами с Шурочкой.
   "Спасибо, милый!" - сказал ее теплый, по-прежнему  странно-внимательный взгляд.
   "Какая она сегодня удивительная!" - подумал Ромашов.
   - Ну вот и чудесно. - Николаев посмотрел на часы. - Что ж,  господа,  - сказал он вопросительно, - можно, пожалуй, и ехать?
   - Ехать так ехать, сказал попугай, когда его кот Васька тащил за  хвост из клетки! - шутовски воскликнул Олизар.
Все поднялись с восклицаниями и со смехом; дамы разыскивали свои  шляпы и зонтики и надевали перчатки; Тальман, страдавший  бронхитом,  кричал  на всю комнату о том, чтобы не забыли теплых  платков;  поднялась  оживленная суматоха. Маленький Михин отвел Ромашова в сторону.
   - Юрий Алексеич, у меня к вам просьба, - сказал он. - Очень  прошу  вас об этом. Поезжайте, пожалуйста, с моими сестрами, иначе с ними сядет  Диц, а мне это чрезвычайно неприятно. Он всегда такие гадости говорит девочкам, что они просто готовы плакать. Право, я враг всякого насилия, но, ей-богу, когда-нибудь дам ему по морде!..
Ромашову очень хотелось ехать вместе  с  Шурочкой,  но  так  как  Михин всегда был ему приятен и  так  как  чистые,  ясные  глаза  итого  славного мальчика глядели с умоляющим  выражением,  а  также  и  потому,  что  душа Ромашова была в эту минуту вся наполнена большим радостным чувством, -  он не мог отказать и согласился.
У крыльца долго и шумно  рассаживались.  Ромашов  поместился  с,  двумя барышнями  Михиными.  Между  экипажами  топтался  с  обычным   угнетенным, безнадежно-унылым видом штабс-капитан Лещенко, которого раньше Ромашов  не заметил и которого никто не хотел брать с собою в фаэтон. Ромашов окликнул его и предложил ему место рядом с  собою  на  передней  скамейке.  Лещенко поглядел на  подпоручика  собачьими,  преданными,  добрыми  глазами  и  со вздохом полез в экипаж.
Наконец все расселись. Где-то впереди Олизар, паясничая  и  вертясь  на своем старом, ленивом мерине, запел из оперетки:
   Сядем в почтовую карету скорей,
   Сядем в почтовую карету поскоре-е-е-ей.


Экипажи тронулись.
     Комментариев оставлено: (0)    Просмотров: 2640
Теги:   проза

Поделиться материалом :

html-cсылка на публикацию
BB-cсылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

Комментарии к новости:

Другие новости по теме:

Информация

Для Вас работает elf © 2008-2016
Использование материалов ресурса в образовательных целях (для рефератов, сочинений и т.п.) - приветствуется.
Для средств массовой информации, в том числе электронных, использование материалов с пометкой dN - только с письменного разрешения редакции.