pornfiles

, гость


Если вы на сайте впервые, то вы можете зарегистрироваться!

Вы забыли пароль?
Ресурсы портала
Сайт о металле
Наши опросы
Как и любой другой регион на планете.
Край тружеников.
Бандитские трущобы.
Очень самобытный регион.
Задворки Украины.
Российская часть украинских территорий.
А что это?
Выскажусь на форуме.
Метки и теги
Читайте также

XML error in File: http://news.donbass.name/rss.xml

XML error: Undeclared entity error at line 12
{inform_sila_news}{inform_club}
Архив
Сентябрь 2017 (49)
Август 2017 (43)
Июль 2017 (34)
Июнь 2017 (40)
Май 2017 (68)
Апрель 2017 (40)


Все новости за 2014 год
Сортировать статьи по: дате | популярности | посещаемости | комментариям | алфавиту
Рейтинг: 
0
Михаил Львович МатусовскийИзвестный поэт-песенник Михаил Львович Матусовский родился 23 июля 1915 г. в Луганске.
В 1939 году окончил Литературный институт им. А.М.Горького, в 1941 году стал кандидатом филологических наук, защитив диссертацию по древнерусской литературе.
Участник Великой Отечественной войны. Награждён орденом Октябрьской Революции, дважды награждён орденом Трудового Красного Знамени, награждён орденом Отечественной войны II степени, орденом Красной Звезды.
Лауреат Государственной премии СССР (1977). Член Союза писателей СССР (1939).
Умер 16 июля 1990 года в Москве.
15 сентября 2007 года в Луганске открыли памятник поэту.
Представляем читателям фрагмент автобиографического очерка поэта «К друзьям-читателям»:


«Вероятно, труднее всего писать о самом себе. Заранее прошу прошения за местоимение «я», которое автор старательно вычеркивал и которое все же встречается здесь довольно часто, но, честное слово, написать автобиографию без него просто невозможно.
Итак, придется начать с местоимения «я». Я родился в 1915 году в Донбассе, в городе Луганске. И нынче в этом городе сохранились живые свидетели и участники великих событий и огненных лет гражданской войны. И сегодня здесь можно встретить старых, седоголовых ветеранов, которые запросто называют Пархоменко Сашей, а Ворошилова — Климом. Все в нашем городе жило этой немеркнущей славой. Ребятишками убегали мы далеко за город, на Острую Могилу, где рабочие Луганска отстаивали свой город от белых банд, где, казалось, еще совсем недавно отгремели залпы последних сражений. Теплый ветер, пахнущий какими-то горькими травами и еще неостывшим шлаком, дул здесь свободно, во всю ширь донецкой степи. Пойдешь, бывало, бродить по этим холмам и курганам и обязательно отыщешь в траве какую-нибудь штуковину: военную пуговицу, или позеленевшую медную гильзу, или даже заржавленный осколок снаряда. Какое мальчишеское сердце не дрогнет, не замрет при взгляде на обломки когда-то грозного, побывавшего в бою оружия. Все было свежо еще в памяти моих земляков: и героическая оборона под Острой Могилой и ставший теперь уже почти легендарным поход донецких шахтеров на Царицын.
Отец мой работал фотографом. Перед его старомодным, покрытым черным сукном фотоаппаратом прошла жизнь многих тысяч горожан. Отец фотографировал их, когда они рождались, снимал их школьниками и подростками, женихами и невестами, снимал их в форме солдат и матросов, на выпускных экзаменах и на свадьбах, а позднее — в окружении множества детей и внуков. Помню, однажды, в начале двадцатых годов, в наш город пришел гремящий, окруженный облаками пара бронепоезд со стремительным названием: «Коммуна летит!» Командир бронепоезда пожелал сфотографироваться вместе со своими боевыми товарищами на фоне бронированного эшелона. Отец был вызван на вокзал вместе с фотоаппаратом и запасом пластинок. Я и старший брат увязались за отцом:нам непременно надо было поглядеть вблизи на знаменитый бронепоезд. Когда мы пришли на вокзал, командир бронепоезда отдал приказание всей команде срочно, как по тревоге, побриться, помыться, причесаться и надеть самые лучшие костюмы. В несколько секунд всю команду узнать нельзя было: откуда-то появились блестящие кожанки, матросские бушлаты и брюки галифе, делавшие человека похожим на гитару; кто выпустил кучерявый чуб из-под фуражки, кто украсил себя по тогдашней военной моде крест-накрест пулеметными лентами. Горячий и весь блестящий от смазочных масел, бронепоезд походил вблизи на потного, уставшего после битвы солдата. Бойцы снимались на фоне своего бронепоезда, с которым им суждено было лететь по стонущим рельсам и врываться на опустевшие станции и разъезды. На темном тендере бронепоезда алыми буквами было начертано: «Еще многие лягут костьми, но идея коммунизма не умрет!» Когда группа вооруженных людей живописно расположилась вокруг бронепоезда, командир обратил внимание на фотографа и двух его маленьких ребят. Как видно, скитаясь вдалеке от дома, давно уже он не видал детей. Бережно стали бойцы передавать меня из рук в руки, пока я не очутился рядом со строгим начальником. Он погладил меня по стриженой голове, а потом сказал:
— Ну, какую бы тебе подарить игрушку? — Он пошарил в пустых карманах и, сконфузившись, ничего не нашел там. Тогда он отстегнул кожаную кобуру и достал оттуда тяжелый, отливающий синевой пистолет системы «наган». — На, держи, - сказал он, - сфотографируйся вместе с нами, только смотри не пальни в батьку! Я, почти замерев от восторга, двумя руками сжал опасную игрушку, предназначенную для взрослых.
Так и заснял нас отец. Через несколько месяцев командир бронепоезда был убит, тело его привезли в город и похоронили в городском скверике в Луганске. Я часто приходил сюда, на его могилу, лишенную каких бы то ни было украшений, и не раз вспоминал об этом суровом человеке, приласкавшем меня за несколько часов до боя.
Тридцатые годы. Вся страна тогда была похожа на огромную строительную площадку. Газеты публиковали на последних страницах длинные списки рабочих профессий, в которых нуждалась та или иная стройка. Нужны каменщики, арматурщики, плотники, штукатуры, бетонщики, монтажники, маляры, землекопы… Мне было девятнадцать лет, когда я пришел в котлованы Луганстроя, на строительство осеобдирочного цеха, в качестве десятника. Прорабом на этой стройке был инженер Дегтярев, не дававший поблажек ни себе, ни другим. Он появлялся на стремянках неожиданно, по ночам, и никто не знал, когда он отдыхает. В то время на стройках первых пятилеток возникла поэтичная легенда о Железном прорабе, о неутомимом одиноком человеке, посвятившем всю свою жизнь строительству. Согласно этой легенде, Железный прораб обходит строительную площадку и поднимается на леса, и ничто не может укрыться от его воспаленных, не ведающих сна глаз. Наш инженер Дегтярев казался мне тогда Железным прорабом. Я благодарен жизни за то, что мне довелось начинать свой путь и работать под его строгим и беспощадным взглядом. Я с нежностью вспоминаю те дни, когда еще не писал стихов, а делал весьма реальные и зримые вещи: проверял крепление деревянных ферм, замерял кубометры кирпичной кладки, с нивелиром устанавливал отметки проложенных труб. Вот почему я считаю Донбасс первой школой, которую мне пришлось пройти в жизни.
В тридцать пятом году я приехал в Москву, чтобы начать учиться в Литературном институте имени Горького. В то время наш институт только начинал свое существование, его профессора и педагоги ощупью искали формы учебы и воспитания молодых писателей. Мы съехались в Дом Герцена с разных концов страны: кто из дымных цехов Урала, кто с побережья Волги, а кто из городов Сибири. Разве забыть нам шумные коридоры и уютные подоконники Дома Герцена, которые служили тогда для нас и читальней, и студенческой столовой, и литературным клубом? Здесь всегда кипели споры и страсти, устанавливались репутации и свергались авторитеты, выносились приговоры и закреплялась дружба. Отсюда, прямо с Тверского бульвара, 25, уезжали мы на новостройки, а когда пришла пора, то отправлялись прямо на фронт. Я уверен, Арон Копштейн или Михаил Кульчицкий в последние минуты своей жизни с нежностью вспоминали веселый дом на Тверском бульваре, полный друзей и товарищей. Литературный институт, милые, оставшиеся навсегда верными друзья, первые учителя, которые научили нас беречь и ценить слово, — вот вторая школа, которую я проходил в своей жизни.
Но вот был сдан последний государственный экзамен, и мы простились с гостеприимным домом автора «Былого и дум. В разные края разлетелись выпускники Литературного института. Окончив институт, автор этих строк сдал экзамен в аспирантуру Московского историко-философско-литературного института имени Чернышевского, или МИФЛИ, как его тогда называли сокращенно. Моим научным руководителем был профессор Николай Калинникович Гудзий, а область, которую я решил изучить, была древняя русская ли-тература. Молодые люди, начинающие изучать историю родной словесности, порою мало обращают внимания на литературу древней Руси, а ведь здесь начала и истоки всего прекрасного, что позднее нам дала отечественная литература. С какой первозданной чистотой и свежестью звучит здесь каждое слово, как будто возникающее тут же, на наших глазах! Прошли века, но и сейчас нельзя без восторга читать полные загадочной красоты стихи «Слова о полку Игореве», или мужественную повесть о Евпатии Коловрате, или полные самобытности страницы, написанные протопопом Аввакумом. А разве нельзя увидеть отзвуки увлечения древнерусской литературой в сказках Пушкина, в лирике Алексея Толстого, в стихах Есенина, и многих других? Я с огромным увлечением посвятил три года изучению древнерусской письменности. В результате появилась кандидатская работа: «Очерки поэтического стиля древнерусских воинских повестей периода татарского нашествия на Русь».
Но вот пришел сорок первый год. 22 июня первая группа московских писателей уже примеряла новенькое обмундирование на интендантском складе, получала воинские документы и проездные билеты. Здесь было много наших товарищей и сверстников, некоторые из них так и не вернулись домой после Дня Победы. Я пошел во фронтовую редакцию, не имея еще никакого опыта военного газетчика и корреспондента. В лесу под Смоленском пришлось учиться писать все, что требовал очередной номер фронтовой газеты: стих и подпись под карикатуру на карлика Геббельса, очерк и газетную «шапку», призыв и простую информацию размером в несколько строк. Вновь сейчас перелистываю уже тронутые временем и пахнущие архивом подшивки старых газет. «Красноармейская правда», «За Родину», «Фронтовая правда»… Сколько воспоминаний связано с каждой страницей! Вот стихи о наступлении на Старую Руссу, вот плакат «Вперед на Белосток!», а вот шапка «Мы и в Гданске, мы и в Гдыне, завтра будем и в Берлине». Здесь даже шрифт кажется каким-то родным, давно знакомым. И снова слышу я, как прерывисто дышит движок нашей походной типографии и мигает, словно преодолевая дрему, тусклая лампочка над мокрой полосой завтрашней газеты.
Шел сорок первый год. Линия фронта ужасающе близко подступала к нашей столице. От воздушных тревог, как говорят, не было отбоя. Известно, что немцы могли уже свободно рассматривать Москву в оптические приборы. Мы жили тогда в Москве, как бы чувствуя на себе эти взгляды врагов. Вот тогда и состоялся боль шой литературный вечер в Концертном зале имени Чайковского. Не знаю, право, кому первому пришла в голову замечательная идея устроить эту творческую встречу. Участники вечера съезжались прямо с передовых позиций. Непривычно ярко, как видение мирных дней, всеми плафонами сиял концертный зал. И как странно было попасть сюда прямо из лесов Подмосковья, где мела в это время поземка и беззвучно скрещивались в небе лучи прожекторов! Это был действительно необычный литературный вечер. Здесь не надо было вести долгую дискуссию о месте поэзии в строю и о связи ее с жизнью, — это подразумевалось само собою. О чем еще можно было писать в ту минуту, когда решалась судьба Москвы? Кончился вечер, мы вышли на завьюженую площадь Маяковского, и нас встретила Москва — затемненная, сосредоточенная, еле-еле угадываемая во мраке.
В том же году недалеко от города Духовщины, когда мы пробирались на командный пункт полка, меня подстрелили немецкие автоматчики. Мой спутник, корреспондент фронтовой газеты, стал звать санитара. Какой-то санитарный инструктор, оказавшийся по близости, за пригорком, пополз к нам на голос. Я видел уже совсем близко его лицо, до бровей прикрытое каской, его плащ-палатку, раскрашенную в цвета осени, он уже был почти рядом, когда его убили. Так он и остался лежать, припав лицом к земле. Кем он был, этот незнакомый мне санитар, откуда он родом, где его дом, была ли у него мать, или жена, или сестра, или невеста, о чем он думал, когда полз ко мне по мокрой и холодной земле? Как же я обязан жить, что я должен сделать такое, чтобы хоть в тысячной доле оправдать поступок этого человека? Годы войны, фронтовая редакция, гул печатной машины за стеной, нелегкий путь на грузовых попутных машинах, ночлег в незнакомом доме у шоссе, стихи, наспех написанные на раскрытом планшете, синий свет ночной лампочки в госпитальной палате, и дороги, дороги, дороги — вот, я считаю, та третья школа, в которой мне пришлось учиться.
После войны я продолжал писать, издал несколько сборников стихотворений. Писал песни к кинофильмам: «Мы за мир», «Верные друзья», «Крылатая защита», «Запасной игрок», «Веселые звезды», «Испытание верности», «Серый разбойник», «За витриной универмага», «Сын», «Песня табунщика», «Идиот», «Человек человеку», «Огненные версты», «Трудное счастье», «Неподдающиеся» и другие. Я хотел бы воспользоваться счастливой возможностью, чтобы сказать здесь несколько слов о песне. Я не знаю более массового, доходчивого и доступного для всех поэтического жанра, чем песня. Разве можно подсчитать и учесть тиражи песен, созданных, например, таким замечательным поэтом-песенником, как Михаил Исаковский.
Песня помогает людям познакомиться и легко понять друг друга. Песню знают и ценят даже те люди, которые пока еще не приучились читать поэтические сборники. С песней встречает человек самые счастливые и самые трудные минуты. Вот почему большая ответственность ложится на плечи поэта, дающего песне слово.
Я горжусь тем, что мне посчастливилось работать ряд лет с таким удивительным мастером советской песни, как Исаак Осипович Дунаевский, сидеть с ним рядом за роялем, переживать вместе часы творческих поисков и радостей. Мне было интересно следить за тем, как работает этот взыскательный и требовательный художник, как рождались у него сотни вариантов одной и той же песни, как безжалостно он отбрасывал все ненужное, как настойчиво шел к самому последнему и единственному решению.
Закрываешь глаза и снова видишь крохотную тесную комнатку в квартире на Можайском шоссе, где с трудом умещался рояль и теснились по стенам застекленные шкафы с клавирами и партитурами. Дунаевский сидит у рояля, тщательно записывая новую мелодию тоненьким, остро отточенным карандашом. Таким он живет и всегда будет жить в моем сердце.
Нет выше награды для человека, создающего песню, как услышать вдруг ее на улице, на стадионе, в парке, на площади, в клубе, в праздничной толпе народа, узнать, что та самая строка, над которой ты мучился, понравилась, полюбилась кому-нибудь. Невозможно представить себе поэзию без аудитории, к которой она обращена, ради которой она только и существует на свете. Лишь в постоянном общении с этой широкой аудиторией поэт обретает свой голос, свое вдохновение, уверенность в самом себе, право говорить от имени этих людей. Заставить сильнее биться человеческое сердце — у поэзии нет выше цели и назначения.
Ну что ж, друзья, я вижу, что мое предисловие сильно затянулось и давно уже пора поставить точку. Все остальное, что здесь не сказано, постараюсь досказать в стихах и песнях…»
 
Подготовил Олег Пустовойт (dN)
Оставить комментарий: (0)    Просмотров: 3103   
Рейтинг: 
0
Виктор ШкуринУкраинскую студию хроникально-документальных фильмов режиссеры-выпускники московского ВГИКа своим вниманием не баловали. И прибытие в середине 70-х сразу двоих учеников знаменитого Романа Кармена восприняли на студии со скептицизмом — надолго ли? Забегая вперед, скажу — навсегда. Документальная студия в те годы была востребована и обществом, и властью, поскольку телевидение тогда еще не опутало столь цепко аудиовизуальное пространство страны, и киножурналы, документальные фильмы широко показывали в кинотеатрах. Работать на студии было престижно.
Из новеньких, пожалуй, более основательным и зрелым показался Виктор Шкурин. И, как выяснилось, не случайно: за плечами Виктора были одесская мореходка, работа на суровом Шпицбергене, опыт комсомольского секретаря крупного райкома. К слову сказать, перспектива ему светила солидная — обком рекомендовал Шкурина для учебы в Высшей партийной школе. Однако, поехав в Москву, вместо ВПШ дерзкий выдвиженец поступил во Всесоюзный государственный институт кинематографии учиться на режиссера. На такое, согласитесь, мог отважиться только неординарный, самодостаточный человек.
Виктор Георгиевич Шкурин на год моложе студии. И вот уже, считай, половину своего жизненного пути они прошли вместе — Виктор Шкурин и «Укркинохроника». Примечательно, что почти каждый фильм Виктора так или иначе предопределен его биографией.

«Брошенный вперед»
Было это на четвертом курсе. Среди отобранных трех лучших студенческих сценариев один, кстати, принадлежавший перу в будущем известного кинодраматурга Бориса Саакова, был о работе комсомольского прожектора. Именно этот сценарий предложил для съемки курсовой работы студенту Шкурину, как бывшему комсомольскому деятелю, Роман Лазаревич Кармен, в мастерской которого тот учился. Оказалось, в сценарии речь шла о строительстве стана холодного проката не где-нибудь, а в родном городе Виктора — Мариуполе, тогда Жданове. В Киев на студию «Укркинохроника» молодой практикант приехал с рекомендательным письмом самого Кармена. Тогдашний главный редактор студии Гелий Снегирев благосклонно отнесся и к сценарию, и к будущему режиссеру, и курсовую работу запустили в производство как плановую единицу. Конечно, в этом был риск, и немалый. Но студия в итоге не прогадала. Фильм получился свежий, неожиданный, порой озорной. Привычный экран потерял свои закостенелые очертания, знакомый мир, казалось, перевернулся, блеснув какой-то совершенно новой, невидимой ранее гранью. Живой, непосредственный он воспринимался как глоток свежего воздуха. И головокружительный вальс башенных кранов под изумительный «Голубой Дунай»… И неистовый рок-н-ролл взбунтовавшегося, покореженного металла на бесхозном складе… И нежный букетик полевых цветов симпатичной крановщице, доставленный в стальных зубьях мощного ковша… В каждом эпизоде — сногсшибательные ракурсы, все живет, дышит, берет за душу. Смятенные молодые мысли и чувства буквального выплескивались с экрана, забирая зрителя в эмоциональный плен и не отпуская его до последних кадров.
Памятуя удачный дебют Виктора Шкурина, «Укркинохроника» пригласила его снять на студии дипломную работу, предложив сценарий о металлургах Ждановского металлургического завода имени Ильича. И снова в родном городе, на заводе, где долгие годы трудились отец и мать — отец Георгий Сергеевич кузнецом в мартеновском цехе, мама Екатерина Федоровна — шишельницей в литейном цехе, да и сам Виктор четырнадцатилетним подростком приобщился здесь к горячей профессии. Сценарий был о молодом сталеваре Михаиле Гонде и легендарном Макаре Мазае, который геройски погиб, отказавшись варить сталь для фашистов. До войны отец Виктора работал с Макаром Никитовичем в одной смене, даже были корешами.
Кино снимали на одном дыхании. Безоглядно лезли в самые рисковые места, выбирая для съемки экзотические точки. «Когда снимали аварию в цехе, оператор Эдик Тимлин улегся с киноаппаратом прямо под мартеном, — вспоминает Виктор Георгиевич. — Смотрю, бежит к нам бледный Миша Гонда и матерится вовсю, мол, вон отсюда. Только мы успели убраться, как печь «выплюнула» пятно горячего металла радиусом метров десять прямо на то место, где были мы». Эпизод аварии получился ослепительным: сталь бурлит, извиваются космическими языками протуберанцы — и потрясающие по своему эмоциональному заряду крупные напряженные портреты металлургов. Кстати, из-за этого эпизода фильм не хотели принимать: стереотип был прочен — в советском образе жизни не может быть ни аварий, ни катастроф, вообще никаких проколов. Но режиссер эпизод отстоял. Уже в этой первой серьезной работе проявился самобытный режиссерский, шкуринский, нерв — темпераментный, неравнодушный, напористый.
Первые фильмы Виктора Георгиевича «Брошенный вперед» и «Двое с мартена» были своеобразной подготовкой к будущей полнометражной картине «Огни Приднестровья». Смысл картины в простых и емких словах — металл и хлеб. Режиссер был поистине заворожен богатствами Днепропетровщины, удивительными людьми-тружениками. Как он сам признался, с таким творческим запалом, с такой любовью и ответственностью он не снимал никогда. За создание этого масштабного кинополотна Виктор Шкурин был удостоен почетного звания заслуженный деятель искусств Украины.

«Я шагаю по Москве»
Дебют же будущего режиссера-документалиста в кино был… актерским. На экзамене по актерскому мастерству во ВГИКе Виктора заприметила Лика Авербах, второй режиссер картины «Я шагаю по Москве», и пригласила на «Мосфильм». Георгий Данелия искал актера для эпизода на роль «подсобного жулика». Увидев Шкурина, Данелия в восторге закричал: «Нет, это не подсобный, это будет главный жулик». Любопытно, что во всей этой ситуации тоже была некая жизненная предопределенность. Еще в детском садике шустрому мальчугану Витеньке Шкурину неумышленно перебили нос, и с возрастом на его лице появилось этакое хулиганистое выражение. Во время эвакуации в Иркутске Виктора вовлекли в серьезную воровскую шайку. Бог знает, чем бы это закончилось, если бы в отпуск повидаться с семьей перед японской кампанией не прибыл его отец капитан Шкурин. Быстро сориентировавшись в ситуации, он отправил жену с детьми на родину, в Мариуполь.
Наверное, многим зрителям фильма «Я шагаю по Москве» запомнился вор-карманник, который, удирая от погони, мчится, как затравленный зверь, сметая всех на своем пути.

«Десант в бессмертие»
Как и все мариупольские мальчишки, Виктор Шкурин мечтал о море. Закончив семилетку на одни пятерки, он поступил в Одесскую мореходку. После окончания работал на Шпицбергене начальником порта Баренцбург, потом в Мариупольском порту. Став режиссером-документалистом все время мечтал снять фильм на морскую тему. Когда в студийном портфеле появился сценарий Николая Карпова о морских десантниках, Виктор решил, что это его счастливый шанс. Фильм «Десант в бессмертие» рассказывает о легендарном подвиге морского десанта под командованием Константина Ольшанского, который должен был помешать отступающим немцам взорвать николаевский порт, верфи, элеватор. Из 68 героев в живых осталось двенадцать. Их-то разыскали документалисты и собрали на месте минувших боев. Ободренные неподдельным вниманием режиссера, ветераны вспоминали поразительные детали. Для документалиста умение пробудить эмоциональную память человека очень важно, ибо помогает высветить суть человеческого характера за скупые минуты документального экрана, Виктор Георгиевич считает, что сейчас, когда уходят на пенсию девчонки, ровесницы Победы, и мальчишки, родившиеся в суровом сорок первом, наслышаны о войне из первых уст, от своих отцов, очень важно приобщить подрастающее поколение к достоверной, а не вымышленной правде войны.

«Украинский квартал»
Эта картина для Виктора Шкурина тоже не случайна. В апреле 1966 года узбекские кинематографисты пригласили своих украинских коллег в гости. Были удивительно теплые встречи со зрителями в Ташкенте, Самарканде, принимали украинцев со сказочной щедростью. А на следующий день после их возращения в Киев Ташкент постигло страшное горе: землетрясение разрушило город, люди остались без крова, сотни погибли под руинами. Виктор был уверен, что уроки трагедии должны сослужить службу всем людям земли. Только благодаря его одержимой убежденности удалось пробить тему в Госкино, и съемочная группа выехала в Узбекистан. В Ташкенте уже вовсю кипела работа. Бригады из Украины возводили в центре Ташкента целый квартал. Об их работе (и не только) снял Виктор Георгиевич фильм, который так и назвали «Украинский квартал».
Через 22 года судьба, возможно, отметив его умение сострадать, снова привела Виктора Шкурина к людям, попавшим в беду. Черный декабрь 1988 года принес на армянскую землю разрушения, горе, слезы. В Ереван группа вылетела только с кинокамерой, пленкой поделились армянские кинематографисты. Ночью приехали в Спитак. Снимать стали сразу же. Как в средневековье, молчаливо полыхали во мраке костры, выхватывая из тьмы суровые лица, узлы с пожитками и жуткие штабеля гробов. Лики человеческого горя потрясают, хотя экран сдержан и даже аскетичен: изобразительные решения скупы, ракурсы непритязательны, что усиливает впечатление подлинности, неопровержимости происходящей в кадре трагедии. Фильм «Разделю твою боль» — это больше чем сопереживание, это полное слияние чувств людей, находившихся по обе стороны кинокамеры. Умение сострадать — нечастый талант.

«Соната о художнике»
Кинолента об Иване Макаровиче Гончаре, собирателе и ревностном хранителе жемчужин украинского народного творчества. Когда Виктор Шкурин впервые попал в дом-музей Гончара, увиденное его просто ошеломило. Уникальные коллекции рушников, писанок, икон, керамики, вышиванок, старинного оружия, картин, одежды… Да и сам Иван Макарович поразил его воображение мудростью, талантом, одержимостью. «Скольких известных людей снимал я — Дина Рида и Святослава Федорова, Анжелу Дэвис и Херлуфа Бидструпа, Чингиза Айтматова и Андриана Николаева — просветленно вспоминает Виктор Георгиевич, — но Иван Гончар навсегда остался для меня героем номер один. Я впервые столкнулся с настояющим украинцем, настоящей украинской душой». Судьба картины была драматической, хотя московское начальство приняло ее прохладно, а в Киеве вроде бы и неплохо, в кинопрокате фильм задвинули на самую дальнюю полку. И вдруг через шесть лет в кинотеатре хроники «Орбита» неожиданно появилась гигантская афиша «Сонаты о художнике». А буквально на следующий день в республиканской прессе вышла статься «Националисты поднимают голову», и в ней прямой выпад — «…и вытащили националистический фильм «Соната о художнике». Такая вот была каверзная «подстава». И приурочена она была к секретному постановлению политбюро ЦК КПУ, в котором называлась и документальная картина об Иване Гончаре. Расправа была суровой — одного из соавторов сценария уволили с работы, трагически оборвалась жизнь другого. Режиссеру как россиянину пришить дело не удалось. Но через некоторое время Виктора Шкурина, который в то время уже был директором студии, сняли с должности. Надо сказать, что руководителем он был смелым и самостоятельным. Именно при его директорстве были созданы талантливые фильмы «Познай себя» (о Григории Сковороде) режиссера Роллана Сергиенко, «Анатоль Петрицкий» Романа Балаяна, «Артем Ведель» и «Довженкова земля» Виктора Стороженко, которые по причине идейной неблагонадежности на долгие годы были положены на полку.
И вот тридцать лет спустя на всеукраинском празднике православного искусства кинофестивале «Золотая Оранта» режиссеру Виктору Шкурину за искренность, поэтичность и мастерство, за талантливое воплощение национальной идеи в фильме «Соната о художнике» присуждена премия «Серебряная Оранта».

«Параска Беда и добрые люди»
Земля села Лосиновки на Черниговщине, где снимался этот фильм, до революции принадлежала монахам Киево-Печерской лавры. Возможно, этим объясняется необычно добрая, благостная аура Лосиновки, душевность и безыскусность ее обитателей. Картина снята просто и убедительно, как проста и убедительна сама сельская жизнь. Режиссер вдумчиво всматривается в будничную жизнь земледельца, постигая ее глубинный смысл, ее веками размеренный ритм: пришло время — убирают хлеб, провожают хлопцев на военную службу, справляют свадьбы. А вот в жизни вдовы фронтовика Параски Беды нерядовое событие: она строит себе новую хату. Есть такой обычай в украинском селе — собираться на толоку, всем миром помогать достраивать дом. Режиссер откровенно любуется этой радостной рабочей суетой: мальчишки привезли большую бочку воды, мужики споро ладят крышу, женщины готовят замес, выравнивают стены, потолки… Этот кульминационный эпизод был раскритикован на сдаче немого варианта некоторыми сибаритами от идеологии: и руки у женщин грязные, и лица перепачканы, и одежда в грязи. И это, дескать, в годы 50-летия советской власти показываем такое. Но Шкурин заслонился от критиканов убедительными и мудрым словами: «Разве может украинская земля быть грязью? Будет белая-белая хата, ибо земля, на которую упало столько слез, крови и пота — пречистая». Прост и символичен финал фильма — хата построена, и все село, как одна счастливая семья, собралось за длинным щедрым столом.
На Всесоюзном зональном кинофестивале картина Виктора Шкурина «Параска Беда и добрые люди» получила первый приз в номинации «Лучший фильм».

«В нелетную погоду»
В этой изящной, пластичной киноленте предстал иной, необычный Шкурин — поэтичный, мягкий, лиричный. Замысел фильма незатейлив — жизнь аэропорта в нелетную погоду. Прозрачные, как акварель, сценки на летном поле: застыли, окутанные туманом, самолеты, беззвучно обрываются капельки, зависшие на крыльях; размытые детали на фоне серого неба. Чуть сочнее прорисовываются фигуры летчиков, стюардесс, движущихся в тумане. А в переполненном зале уставшие от ожидания, мрачные, насупленные пассажиры. И вдруг где-то в недрах зала ожидания возникает тихая, задушевная песня под гитару. Не сразу, исподволь, люди раскрепощаются, поднимают головы. Кто-то неслышно подошел к парню с гитарой, стал за спиной. Кто-то начал подпевать, кто-то просто улыбнулся. И на улице, как от доброго волшебства, рассеивается туман, объявили посадку. Но людям уходить от песни, от возникшей вдруг общности не хочется… Картина эмоционально и стилистически сделана тонко, мастерски. Многообразная по настроению, она подкупает цельностью и добротой.
Роман Кармен взял киноленту своего ученика в Лейпциг, на Международный фестиваль короткометражного фильма. Незамысловатая, понятная житейская ситуация, которая может случиться с каждым, с первых кадров пленила зал. Люди подпевали, улыбались, аплодировали, а ведь публика в фестивальном зале была весьма искушенная. Из Германии Роман Кармен привез Виктору Шкурину заслуженную награду — Диплом Лейпцигского фестиваля.

«Июльские грозы» («Забастовка» и «Выброс»)
Название кинодилогии не имеет отношения к летним грозам. Гроз — это рабочий горноочистного забоя, шахтер. В июле 1989 года Донбасс всколыхнули шахтерские волнения. У людей накипело на душе, надоело жить в нечеловеческих условиях, люди жаждали перемен. Из Мариуполя, где Шкурины отдыхали у родных, возвращались в Киев через Донецк и здесь попали прямо в эпицентр забастовочного вихря. Демонстрации, пикеты, митинги… Скудная информация о забастовке так или иначе просачивалась за пределы области, но то, что увидел Виктор Гергиевич на донецких улицах, его потрясло. И был он, конечно, на стороне бастующих, ибо не понаслышке знал о бедственном положении своих земляков. Вернувшись на студию, режиссер смог убедить директора, что сегодня место кинопублициста там, на площадях Донецка, рядом с бастующими. Надо отдать должное тогдашнему Ивану Лымарю, на свой страх и риск отправившему съемочную группу в Донецк.
Главные события шахтерской стачки происходили на площади перед обкомом партии. В один из дней, когда накал страстей достиг своего пика, вдруг объявили, что сейчас по телевизору будет выступать Горбачев. На площадь вынесли телевизоры, включили Москву. Михаил Сергеевич, ничтоже сумяшеся, утверждал, что беспорядки в Донецке прекратились, все уже наладилось, люди разошлись, поняли, что они не правы. Что тут началось! Стотысячный митинг разразился свистом, криками, улюлюканьем. Кинокамеры не выключались ни на миг. Виктор Шкурин был уверен, что по приезде в Киев его арестуют. Но обошлось. А снятые кадры, неопровержимо увековечившие и высокую правду взбунтовавшегося человеческого достоинства и ложь высокого чиновника, оторвавшегося от забот простых тружеников, останутся навсегда в кинолетописи Украины. За дилогию «Июльские грозы» режиссер Виктор Шкурин был удостоен Государственной премии Украины имени Т.Шевченко. Киномарафон Виктора Шкурина продолжается.

Елена ЗАВГОРОДНЯЯ, «Зеркало недели», 26 мая — 1 июня 2001
Оставить комментарий: (0)    Просмотров: 2456   

Для Вас работает elf © 2008-2016
Использование материалов ресурса в образовательных целях (для рефератов, сочинений и т.п.) - приветствуется.
Для средств массовой информации, в том числе электронных, использование материалов с пометкой dN - только с письменного разрешения редакции.